Прежний центурион Гай Приск догнал бы Авла без труда. Но нынешний Гай Осторий Приск, военный трибун, явно не олимпионик по бегу. Авл же, напротив, был шустр и на редкость верток — даже раненый, он бы удрал непременно, стоило ему выскочить за ворота дворца и скрыться в сплетении улиц, но окрик Приска заставил стражу у ворот преградить ему путь. Авл попытался прорваться — не сумел. Тогда помчался назад — во внутренний перистиль, и оттуда через боковой коридор — к задней стене дворца. За нею раскинулись обширные сады, где десятки работников как раз сейчас собирали яблоки. Если перебраться через стену, то затеряться среди сборщиков не составит труда. Так бы и случилось, не будь Авл ранен в бедро. Рана открылась, повязка набухла от крови. Приск с Марком нагнали беглеца как раз на стене, куда тот успел взбежать по узкой каменной лесенке. Впрочем, Авл и тут не пожелал сдаваться. Выхватил из оставленного караульными горита[60] дротик, примерился и швырнул в бежавшего за ним трибуна. Поторопился, не прицелился — дротик свистнул возле щеки трибуна. Второй бросок беглецу совершить не дали — Приск нагнал его и скрутил — физически трибун был куда сильнее дезертира.
— Ну вот мы и встретились, Авл. Наконец-то… — Гай усмехнулся. — Смерть твоя пришла, Авл…
— Смерть? О чем ты, трибун? — Авл Эмпроний оставил попытки вырваться, когда Максим стянул ему веревками локти за спиной. — В чем моя вина? Разве я плохо служил наместнику?
В этот момент появился караульный и уставился на странных гостей с изумлением. Судя по встрепанному виду, парень попросту дрых в укромном местечке. Да уж… видать, знает, что наместник мягок с прислугой, и вообразил, что может безнаказанно предаваться безделью! Не ошибиться бы тебе, парень! Стража — все-таки не повара.
Вместе с Максимом Приск стащил пленника со стены. Во внутреннем перистиле их встретил Плиний. Вслед за наместником примчались еще караульные, а чуть позже — и центурион. Приск сдал пойманного караулу. Авл, впрочем, больше не сопротивлялся. Напротив, хромал так, что казалось, и идти не может, и на вид сделался — сама кротость.
— В чем дело, трибун? Мне сказали, ты гоняешься по всему дворцу за моим человеком… — выдохнул запыхавшийся Плиний, он едва не запутался в складках тоги с багряной каймой, так поспешал во двор, дабы навести порядок.
— В карцер его! — приказал Приск.
— Ты здесь не распоряжаешься, трибун! — напомнил Плиний строго, властность вновь прорвалась в голосе, но быстро иссякла. — Я — наместник, и мне судить, как поступить с этим человеком.
— Этот человек — Авл Эмпроний, который обвиняется в убийстве римского гражданина, дезертирстве и предательстве. Разве этого мало для ареста? — прозвучал не менее строго вопрос военного трибуна.
Плиний кашлянул, искоса глянул на Авла:
— Кто его обвиняет?
— Я! — еще наддал ярости Приск. — И дополнительно — обвиняю в попытке сегодня утром убить меня.
— Да… в тюрьму… строго смотреть… разберемся… — кивнул Плиний центуриону из своей охраны.
— Наместник! — воскликнул Авл жалобно. — Этот человек обознался и принял меня за другого… Как я могу быть тем, о ком говорят такие ужасы? Как? Я всего лишь торговец, а не военный.
— Татуировка на плече… — подсказал Приск державшему Авла караульному. — У легионера должен быть знак легиона, в котором он прежде служил… Вернее, служил Марк Монтан, а этот — лишь выдавал себя за легионера и украл его имя.
— Ну если он прислуживал ликсе, то мог знак легиона себе поставить, — заметил центурион охраны, явно вставший на сторону Авла.
Караульный, повинуясь знаку наместника, задрал на пленнике рукав туники. На плече белел старый ожог.
— Вот и доказательство. Достойный ветеран не будет уничтожать знаки своей службы… — Однако обвинитель и сам понимал: такое суждение весьма зыбко. И с каждым мгновением Плиний все меньше верит ему, Приску, и все больше — замечательному, преданному переводчику Авлу Сканию.
— Ожог-то есть… — Наместник явно сомневался. — Но мало ли где он мог обжечься. Это еще ничего не значит, мой добрый Приск.
— Ты забыл, что я могу узнать любого — лишь бы мне довелось однажды его увидеть, — напомнил военный трибун.
Плиний кивнул, нехотя соглашаясь:
— Уведите его! Но не в тюрьму и не в эргастул[61], а пусть запрут его в спальне для гостей, где нет окон. И приставят караул. Я разберу это дело завтра.
Авл странно усмехнулся и опустил голову.
Но тут подоспела к Авлу совсем уже неожиданная помощь: Сира вылетела из кухни разъяренной фурией, сжимая в руке бронзовую кочергу, которой прежде мешала в печи угли.
— Отпустите его, злодеи! Что он вам сделал? Он — мой! Мой!
