Элия иногда слала наместнику письма — в основном рассказывала о проказах своего малыша. Впрочем, Луций уже далеко не малыш — ему двенадцать — через два года наденет тогу взрослого гражданина. Когда он родился, сходство младенца с Адрианом было разительным, буквально кричало о совершенном прелюбодеянии. Потом лицо мальчугана стало меняться, уличающая схожесть постепенно сошла на нет — сохранившись разве что в форме лба и немного — носа. Но супруг Элии Цезоний Коммод ни о чем не догадывался. А если и догадывался, то помалкивал. Консульство в год победы над Децебалом — такой подарок любому недовольству затыкает рот. А последние сомнения развеются при мысли, что ребенок, носящий твое имя, в будущем наследует империю.
А вот и промах — мимо цели, приятель!
Ничего уже не наследует этот проказник Луций. Потому что ничего не наследует тот, кто его зачал. Адриан уже почти знал, из-за чего всё пошло наперекосяк.
Дело в играх — в тех самых, что устроил Адриан в январе в год своего преторства[66], еще до того, как Траян вернулся в Рим из Дакии и справил триумф. Да, всё дело в этих дурацких играх. И хотя сам император не присутствовал в те дни в императорской ложе амфитеатра и не видел зрелищ, Траяну донесли доброхоты, что все это жалкое действо, устроенное племянником-претором, не достойно великой победы над Дакией и страшным Децебалом, чью голову доставили в Рим вместе с отрубленной десницей и сбросили с Гемоний. Похоже, золото Дакии ошеломило Траяна. Огромные плетеные корзины, наполненные доверху монетами, которые чеканились еще для самого Брута, многих свели в тот год с ума. Найденный в горах клад казался неисчерпаемым — как та пещера на дне реки, откуда эти монеты извлекали мешками и корзинами. Золото таскали как строители таскают песок.
Но сколько легионеров навсегда остались на горных склонах? Сколько дакийских детей и женщин приняли яд? Города и крепости пали, великое царство обратилось в прах.
«Жалкие игры? Я устроил жалкие игры? — спрашивал племянника Траян, и после третьего кубка мокрые лиловые старческие губы кривились, лицо шло пятнами. — Нет! Это ты устроил жалкие игры. А мои… мои будут самыми грандиозными!» — заявил он, опрокидывая четвертый.
Да, его игры были самыми замечательными, самыми грандиозными… самыми-самыми…
Аполлодор явился в Рим, чтобы строить и строить… Мрамор, гранит, бронза, позолота. От всего этого рябило в глазах. Но разве Рим в одиночестве должен объедаться и обжорствовать? Разве только в Риме живут граждане империи? Почему маленькая бедная Ахайя[67] не достойна новых храмов и римской щедрости? Или тот же город Ульпия Эск, названный так в честь Траяна, новая колония в Мезии на месте каменного лагеря Пятого Македонского легиона — разве Эск не достоин новой базилики и новых храмов? Или Сармизегетуза Ульпия Траяна — новоявленная столица Дакии — разве не должна она стать украшением в ожерелье других городов, затмить умирающую на вершине горы прежнюю Сармизегетузу? Если бы Адриан сделался императором, он бы объехал всю империю, он бы обустроил каждую провинцию, каждый ее город… Где надо — возвел бы крепости и города, создал укрепления, обучил легионы…
Да, деньги необходимы на обустройство дорог и городов — а вместо этого они осели в денежных сундуках торговцев, что везли диковинных зверей из Африки и Азии, у поставщиков драгоценных тканей, шафрана, оружия. Дакийское золото уплывало водой, хлынувшей через непрочную плотину. И остановить этот поток было не в силах Адриана…
Одно хорошо — теперь не надо притворяться, заискивать и можно говорить императору в лицо всё, что думаешь. Можно сказать: ни к чему эта война. Нет нужды бросать в бой легионы. Надо вести переговоры и стравливать претендентов на парфянский престол — пусть грызутся между собой — и тем временем стараться занять все земли к западу от Евфрата и строить кастеллы, укреплять лимес, искать союзников…
Траян не послушается — но плевать. Потому что вся эта затея — для нового грабежа. Даже если Траян завоюет Месопотамию — Рим ее не удержит. Страны и народы на Востоке — как песок в горсти — всякий раз выскальзывают из пальцев тех, кто пытается их схватить. Если и есть какая-то цель у всего этого — только парфянское золото…
— Господин, — склонился к уху Адриана верный Зенон. — Из Рима прибыл военный трибун Гай Осторий Приск.
— Гай Приск? Он теперь военный трибун? Не староват ли? В его возрасте легатом прилично идти на войну. Хотя, впрочем… легат из него никакой. Так что всё верно — военный трибун — и выше ему не подняться. А что так рано? Траян с войском еще не отплыл, нет вестей из Рима…
Зенон на миг замешкался, услышав столь странную отповедь, — не ему обсуждать карьеру военного трибуна, но тут же ответил спокойно:
— У него для тебя важное известие.
— Какое же?
— Умер Плиний Секунд, наместник Вифинии.
— Я уже знаю — был гонец. Печально… Наш добрый Плиний мог бы и дальше писать свои речи, стихи и письма, а главное — панегирики императору.
Адриан замолчал — с каждой едкой фразой злости в душе не становилось меньше.
