Однажды каравану пришлось прижаться к самой обочине, пропуская конный отряд. Судя по значкам – в Антиохию следовали всадники из Третьей Ульпиевой милиарной конной когорты петрийских лучников. После того как Корнелий Пальма завоевал для Траяна Набатейское царство (не без усилий, но и без тяжких трудов), из местных сформировали шесть смешанных когорт. Солдаты бывшей царской армии без заминки вступали в новые когорты.
Командир алы приветствовал военного трибуна громким гортанным криком, но не остановился – проскакал мимо, а за ним пронеслись: знаменосец, трубач с ярко сверкнувшей на солнце трубой за спиною, декурион, смуглый, почти черный под янтарно блестящим на солнце шлемом. Отбили дробь копыта коней. Всадники скакали по два. Пять пар, потом опять – декурион. Ала шла налегке, без повозок, навьючив все потребное в дороге на лошадей и мулов.
Приск невольно залюбовался подобранными один к одному конями, серебряными украшениями упряжи, чешуйчатыми панцирями, блестевшими, несмотря на покрывавшую их пыль.
В этот момент трибун отчетливо понял – война уже близко.
Плоская равнина простиралась почти до горизонта, и только вдали вставали горы с заснеженными вершинами. Вокруг не было жилья – если не считать почтовых станций, построенных на расстоянии дневного перехода. Время от времени на равнине появлялись пастухи с отарами овец, да еще вдали караван верблюдов уходил в сторону гор.
– Хочешь к ним? – спросил Приск у Сабазия и указал на караван вдали.
Сабазий вгляделся, хмыкнул презрительно, покачал головой:
– Это же верблюжники… а я – хаммар, проводник караванов на ослах. Был.
– Ослы лучше? – тут же вмешался в разговор Марк и засмеялся над собственной шуткой.
– Ослы приведут тебя куда угодно, господин.
Похоже, Сабазий был доволен своей судьбой, как и бывший повар Плиния. Услышав, что путь военного трибуна, а значит и его спутников, лежит в Антиохию, Калидром пришел в восторг. Надо же, он увидит Золотую столицу Сирии! Он сможет устроить обед для горожан, которые славятся неумеренной страстью к наслаждениям… И он тоже прославится! Кажется, Калидром совершенно позабыл о своем рабском жребии, о лежащих на нем тяжких подозрениях и о том, что вполне даже может окончить жизнь на кресте. Его умению забывать мгновенно беды можно было только позавидовать. Возможно, этот парень останется жить и будет еще долго готовить новые капитолии, или амфитеатры, или гипподромы для римских гурманов. Хороший повар – большая редкость. Возможно, он даже ценнее честного наместника провинции.
Военный трибун завидовал этому умению отрешаться от дурных мыслей. Вот бы Приску подобный дар! Потому что у него теперь будто камень лежал на душе: мало того что Плиний, человек, которого он уважал, умер столь ужасной смертью, так и в Эфесе ни от Куки, ни от Кориоллы не было писем – стационарий клялся, что сам лично просматривал почту. Приск отправил из Эфеса два письма. Одно – Луцию Кальпурнию Фабату в Комо с просьбой сообщить, как добралась до Комо Кориолла с детьми. Мол, понимаю, не до меня и моей родни – в доме траур, но все же умоляю ответить. Второе – Мевии. С просьбой разузнать, прибыла ли Кориолла в Комо. Писать Афранию или Куке уже не имело смысла – письма вряд ли застанут их в Риме.
Мелькнула даже мысль – все бросить и мчаться в Италию… Потому что тревога порой накатывала такая, что хотелось кричать.
С Кориоллой и детьми что-то случилось…
С другой стороны – Кука бы сообщил, если бы в Риме получил какие-то тревожные известия.
«Письма попросту могли затеряться – такое бывает», – успокаивал сам себя Приск.
К тому же послание из Комо попросту могло еще не успеть прибыть.
Глупо поворачивать назад лишь потому, что почтари слишком медлительны.
«Странная вещь, – раздумывал Приск, – Плиний говорил, что от нас ныне ничего не зависит. Но с другой стороны – от того, довезу ли я Адриану похищенный свиток, или сожгу его на костре, или отдам почтарю с просьбой доставить самому императору, – вся империя может повернуться совсем в другую сторону. У меня в руках – будущее государства».
Как ни странно, это открытие не пугало его – напротив, он вдруг осознал, что ни в коем случае не хочет бросить опасную ношу, что жаждет этого недоступного прежде ощущения – сознания, что держишь в руках сердце империи.
Вновь азарт охватил его – как тогда, когда он выслеживал Павсания на улицах Рима. Как прежде, когда бросался он в опасные предприятия в Дакии – отыскивал дорогу через перевал Боуты, запоминал укрепления Сармизегетузы.
И еще его почему-то перестало смущать то, что рядом едет Максим, не столько телохранитель, сколько профессиональный убийца, не смущало, что у того привязан к сумке какой-то странный сверточек, и что вечером Максим его разворачивает и густо посыпает содержимое солью, и тогда можно разглядеть, что внутри свертка – безымянный палец. Человеческий. И на пальце – дешевенькое медное колечко.
