Изображения в зеркалах стали вовсе нечеловекоподобными, как в кунсткамере. Один фон Штраубе сделался мал, как гном, другой, тоньше соломинки, вытянулся так, что где-то там, за потолком, должно быть, касался головой небосвода, третий, с большим туловищем, притопывал крохотными, как у ящерки, ножками и, что-то, верно, пытаясь выкрикивать, лишь по-рыбьи разевал рот. "La mien seul! Миленький!.." Шамирам с распущенными волосами, черными как смоль (а в другом зеркале – рыжими), с нагой грудью и раскосыми ведьмьими глазами обнимала этих уродцев. Господин же Хлюст вдруг начал оплывать, как свечной огарок, во всех зеркалах, одна его рука уже сочилась по полу, а плечо, словно из растопленного воска, стекало куда-то за спину, и лишь тонкая ухмылочка эта оставалась прежней.
Но ты не уйдешь вот так вот, истаявшей свечкой, не просочишься сквозь дверную щель, многоуважаемый Хлюст! Прежде, чем растаять, ты все расскажешь, ты ответишь на все вопросы, скользкая жаба!
— И на какие же? Задавайте, я жду. Ну, ну, торопитесь, мой столь пытливый друг! — Восковые уши струйками стекали у него по плечам.
— Чем вы вообще занимаетесь?
— Кто вы на самом деле? — Как-то без участия даже самого фон Штраубе наперебой затараторили зеркала.
— Что было в том последнем письме?.. Да как вы… как вы вообще могли его сжечь?!
— Ну, ну, давайте всё сразу, — уже в пол-аршине от пола усмехался Хлюст, — я весь внимание. Только, умоляю вас, мой милый, без риторики.
— Зачем вам бумаги из Адмиралтейства? — спросил фон Штраубе.
Остальные фон Штраубе, в зеркалах, дожидались каждый своей очереди:
— Зачем она застрелила анархистов? Ведь по вашему приказу, наверняка!
— Зачем вы подменяете Историю?
— Что вам нужно было от Бурмасова? Что с ним? Куда и зачем вы убрали его тело? Отвечайте же, отвечайте, ваше высокопре…
— Что будет с миром, наконец? Вы не смеете молчать, я все равно не позволю вам улизнуть, не ответив!
Голова растаявшего сиятельства насмешничала уже с самого пола:
— Не многовато ли – хе-хе! — вопросов, мой дорогой лейтенант? Нет, нет, хорошо, что они у вас накопились. Глядите-ка, была одна тайна, а теперь оказалось их – эвон!.. Только – увы! — отвечать на них вам самому. Мир – и этот, и любой другой из миров – полон всевозможных, еще и не таких тайн, мой лейтенант, и перекладывать их разгадку на других, согласитесь, это все равно что свою жизнь – кому-то взаймы. Вы и сами достаточно напористы. Так что дерзайте, мой молодой друг, дерзайте! Только не зашоривайте глаз! — С каждым словом он таял, становясь все крохотнее, голос слабел, уже было едва слыхать. Напоследок прошелестел: – Просторы, глубины – все ваше!.. За сим смею…
И всё. Нет его. Истаял целиком.
Но ты не уйдешь, ты все равно не уйдешь, Хлюст!..
— Не уйдешь! — уверенно повторил фон Штраубе, обращаясь непонятно к кому.
Мадлен, — она же Виола, Софи, Шамирам, — на миг оторвала голову от подушки:
— О чем ты, миленький? — и опять сомкнула глаза.
Она, раздетая, с распущенными волосами, лежала на постеленной кровати, свернувшись калачиком, две погасшие змееголовые трубки валялись возле кровати на полу.
Фон Штраубе обнаружил себя босым, в халате на голое тело, хотя не помнил, чтобы когда-то переоблачался. Он стал осматриваться. За окном брезжил гаденький, грязный рассвет. Камин давно остыл и ничуть не напоминал теперь огненную пасть Ваала, а просто чернел неряшливой дырой в стене, из которой тянуло холодом и кислым запахом. И зеркал в комнате было только два, довольно мутных, отражавших несколько помятое лицо лейтенанта и унылую рябь обоев. О разыгравшейся Бог весть когда фантасмагорической сцене напоминал только пепел от сожженной бумаги, устилавший каминное дно.
Лейтенант взял кочергу и принялся шуровать ею в пепле, пока не обнаружил чудом уцелевший в огне клочок. На нем старинным почерком было начертано: "…планида, в древних книгах именуемая Александрийской звездой…" – все, что осталось после учиненной здесь геенны, которая, значит, все-таки была!
Стало быть, и этот Хлюст был – вот что главное!
"Был – и теперь не уйдет, покуда не ответит на все вопросы!" – думал он, с прихваченным ларцом в руках шагая по тому же длинному коридору, по которому они накануне проносились с Мадлен, теперь, поутру, безлюдному и унылому. Пожилой усатый стюард в несвежей униформе скреб шваброй пол. У фон Штраубе, не евшего уже очень давно, желудок сводило от пустоты.
— Где тут ресторация? — спросил он, полагая, что это заведение все-таки является гостиницей.
Стюард посмотрел удивленно.
— Если ближайшая – то на Морской улице, в двух кварталах за углом.
— А у вас что же тут – ничего? — тоже удивился лейтенант.
Тот пожал плечами:
— Ну, ежели червяка заморить – так в первом этаже. Только у нас тут…
Не дослушав, лейтенант спустился в первый этаж. Здесь тоже все вымерло. Впрочем, откуда-то все-таки доносился звон посуды. Фон Штраубе направился туда.
