— Поспеете, Пров Дормидонтович, — заверил его Хлюст, — непременно поспеете.
— Но как же?! — не вытерпел фон Штраубе. — Ведь только что, какой-нибудь час назад!.. Мадлен… то есть, Софи и… Хоть вы подтвердите!
Та вдруг взглянула высокомерно:
— Он в чем-то меня подозревать? Wer Sie solchen? Ich bin mit der Frau des grossen Fursten bekannt, ich werde mich heute beklagen!
…"…et igitur fulgeo istic in ignis…"
…"…еще, герцогиня!.. Раб твой навеки!.."…
Купец Грыжеедов напомнил о себе нарочитым прокашливанием в кулак:
— Так что извиняйте, господа-хорошие, не в тот, видно, нумер зашел. А так – вполне что ни есть живой, с кем-то, видать, перепутали… Где актриса… — сверился с какой-то бумажкой, — Генриетта Самсоновна Романцева-Злобина проживает, случаем не знаете? Четырнадцатый нумер – это не там ли? — Он указал в сторону, откуда под розги слышались призывы к герцогине-повелительнице. — Ну, если не знаете – тогда еще раз извиняйте, пойду.
В последний миг перед тем, как за купцом закрылась дверь, фон Штраубе вдруг показалось, что на спине его фрака он разглядел мокрое, с отливом красноватое пятно.
Теперь и Хлюст, и (допустим) Софи смотрели на лейтенанта со всех зеркал насмешливо.
— Что, собственно, происходит? — спросил он. — Да можете вы, наконец, объяснить!?
— Не горячись так, миленький, — на чистейшем русском заговорила Мадлен-Софи-Шамирам. — Все просто… Почти просто. Послушай все же его сиятельство. — Обернулась к Хлюсту: – Продолжайте, Роман Георгиевич. Он смышленый мальчик, он, я уверена, поймет.
— Роман Георгиевич?.. — поразился фон Штраубе. Неужели его высокопревосходительство самолично? В этом странном балагане, с этой загадочной, многоликой кокоткой, только что с такою легкостью отправившей на тот свет двоих?
Улыбка Хлюста сделалась надменной, вполне высокопревосходительной.
— Да, вернемся все-таки к нашим баранам, — изрек он. — Однозначная предопределенность мира, — что может более претить ищущей, свободной душе? Быть комедиантом, играющим чью-то готовую пьесу с заранее предрешенным концом, — какая, право же, скука! Бычку по пути к бойне – и то милее: он хотя бы не знает о своей заведомой предуготовленности в качестве говядины. Допустите же на миг хотя бы, что мир наш многовариантен; какие необозримые просторы для самоосуществления откроются перед вами тогда! Рок, фатум, — чего только по лености духа мы себе не напридумывали! Единственность истины, — не о том ли веками празднословят все ученые мужи?
— Но на то она и истина, чтобы… — попытался вставить фон Штраубе.
— …быть единственной? — подхватил высокопревосходительный Хлюст. — И вы туда же! Что ж, если напялить на себя такие шоры, как надевают норовистому жеребцу, то, пожалуй, вправду весь необозримый мир сведется к единственной точке на горизонте. Видеть всего одну точку из других, бесчисленных, — чем это лучше слепоты? И сколько разочарований, когда эта точка вдруг померкнет!.. Да что говорить, когда вы сами недавно были свидетелем. Если я верно понимаю, то вот она, та самая тайна, та самая истина, к постижению которой вы давно уже так целеустремленно рвались… — В руке у него, как у ловкого престидижиатора, прямо из воздуха вдруг соткался пожелтевший от времени конверт – тот самый, с мальтийскими печатями. — Что, любопытно, никак?
— Откуда у вас?!.. — Лейтенант потянулся к конверту, но рука ткнулась лишь в холод зеркала. Жабьи губы улыбались из других углов комнаты.
