Завещание Императора полностью

Хлюст. Да будет так!.. О распутстве его матушке Екатерины… О! с прелюбопытными подробностями!..

Мадлен. В задницу!

Хлюст. Именно туда!.. (Бросает в камин. Вскрывает очередной конверт. Вдруг, прочтя несколько строчек, смотрит на фон Штраубе как-то по-новому. Уже нет на жабьем лице прежней небрежительной ухмылочки, во взгляде пристальность, даже уважение, пожалуй.) Вот мы, кажется, и дошли… Да, теперь я понимаю, мой друг, о, теперь я вас хорошо понимаю… Не пойму только, откуда вам-то известно. Великая тайна тамплиеров, которую и под пытками не выдали. Тайна, перешедшая к ним от династии Меровингов, а к ним откуда – и сказать-то боязно. Неужели вправду так-таки и пронесли сквозь века?.. И про исцеление от золотухи весьма убедительно, хотя, конечно, мелочь по сравнению с остальным… (Читает дальше.) Ого! Вот это да! Такова, значит, истинная тайна священного Грааля?.. Вон оно, оказывается, как!.. Господи, да неужели же?!.. Так вот почему вы… Разумеется… Это серьезнее, чем я предполагал… Что ж, довольно-таки убедительно… Весьма, весьма… Ради этого, конечно, стоило… (Проникновенным голосом.) Но подумайте, милейший лейтенант, надо ли мир людской, столь взрывоопасный, подверженный любому, самому пагубному психозу, надо ли соблазнять его подобными откровениями, чреватыми, — тут нет сомнений, — новым разладом меж людьми и величайшей смутой? Надо ли его снова испытывать на изгиб, на прочность, переживет ли он еще раз такое испытание – вот вопрос… Любой мало-мальски разумеющий, наверняка, скажет вам, что единственно как надо распорядиться подобной тайной…

— В огонь ее! На фиг! К черту в задницу! — хохоча и дрыгая на диване длинными голыми ногами, бесновалась Мадлен.

— Погодите! Не смейте! — закричал некто голосом фон Штраубе (сам он не мог издать ни звука – бесноватая зажимала ему рот рукой).

— …Давай, матушка! Пожарче давай! Озолочу! — орал за стенкой купец Грыжеедов.

— …Да веселятся небеса и да торжествует земля; да шумит море и что наполняет его! — старательно выводил голос за другою стеной.

Фон Штраубе наконец выпутался из ее объятий, даже нашел в себе силы вскочить, но не знал, в какую сторону надобно рвануться: где сам Хлюст, а где только лишь его отражение в зеркале? Со всех сторон одинаково склабился этот широкий жабий рот, и везде бумага, зажатая в руке, уже зависла над пламенем камина.

— Вы не смеете! — закричала дюжина двойников фон Штраубе, метаясь по одинаковым комнатам в своих зазеркальных мирах. — Остановитесь! Отдайте немедля!

— Успокойся, миленький! — хохотали все эти Дарьи Саввичны, все эти Софи, Мадлен, Изольды, Виолы, Шамирам. — Успокойся! Ты побьешь все зеркала!

Разом заполыхала бумага во всей дюжине Вааловых пастей.

— Браво! Виват! Tres bien! [43] – зашлись хохотом со всех сторон прекрасные ведьмы, кружась в неистовом шабашном хороводе. — В жопу ее!

— Как вы могли?! — возгласили все лейтенанты, потерянно замерев на месте, каждый глядя на своего ухмыляющегося Хлюста. — Это… Это преступно!

— Преступно? — удивились Хлюсты.

— Преступно!.. — захохотали Дарьи Саввичны.

"Преступно!" – "Преступно!" – "Преступно!" – перекликались между собою зеркала, начиная вдруг искажать изображения, делая их то вытянутыми, то приземистыми, то какими-то изогнутыми, словно как при ветре на воде, подернутыми рябью. Именно, именно преступно, господин высокосиятельный Хлюст, преступно, ваше высокопревосходительство Роман Георгиевич, преступно, господин действительный тайный советник, преступно, господин граф! Преступно искажать мир, как происходит в этих зеркалах, которые обращают его в какой-то зверинец, в насмешку над Создателем, преступно его подправлять, как вы это сделали давеча, прелестная Шамирам – столь метким вашим крохотным пистолетиком! Преступен ваш Ваал, пожирающий истину огненным ртом!.. Лейтенанту казалось, что он выкрикивает это изо всех сил, но он не слышал своего голоса – звуки исчезали возле самых уст, не в силах разорвать вдруг загустевший, как смола, воздух. Он кричал что было мочи, а по комнате вместо этого разносилось: "…Ах, матушка, ах, богиня! Пожарче-ка давайте! Вашей легкой рученькой!.." – "…ибо отверзлись на меня уста нечестивые и уста коварные… за любовь мою они враждуют на меня, а я молюсь…"

"Квирл, квирл!"