— Люди все время подходят ко мне, — начинает Рон, — и спрашивают про шрамы. Некоторые из них даже хотят их посмотреть. Когда Лаванда увидела их, она начала вести себя странно: ворковала и все такое, — Рон проводит рукой по груди и морщится, словно раны свежие и все еще причиняют ему боль. — Это так чертовски странно. Та ночь была, наверное, самой страшной в моей жизни, но люди продолжают пытаться поговорить со мной об этом, как будто это был матч по квиддичу. Как будто я не… — Рон останавливается и смотрит на Гарри. Он понимает, с кем разговаривает, и продолжает, — как будто мне не снится это все в кошмарах.
— Ага, — произносит Гарри. — Это отстой, не так ли?
Рон смотрит на него с пониманием и говорит:
— Да.
***
Завещание не имеет никакой ценности во время войны. Если они умрут, все их вещи будут потеряны, сожжены или уничтожены. Гарри все равно. Ему больше не понадобятся его книги или одежда. Букля мертва. И он обменял бы все это: свою метлу, мантию-невидимку, даже разрушенный дом в Годриковой Лощине, почти свой дом детства — на то, чтобы люди, о которых он заботился, могли быть в безопасности.
Хотя это помогает иногда, повторять его в голове. Сидеть в предрассветном лесу, прогоняя про себя содержание завещания — это успокаивает. Он не знает, является ли это напоминанием о людях и вещах, которые у него все еще остались рядом, или надеждой на то, что все может быть хорошо, даже если Гарри не справится.
***
— Ты не знаешь, на что это похоже, — говорит Рон, одной рукой вцепившись в свою рубашку. Крестраж выпирает из-под нее, прямо над его сердцем. — Твоя семья…
— Моя семья здесь, — кричит Гарри. Он резко выдыхает, а потом еще раз, и проводит рукой по длинным спутанным волосам. — Черт! Я тоже переживаю за всех остальных, но я больше беспокоюсь о…
— О нас, — заканчивает Гермиона тихим голосом.
— О том, как закончить все.
— Ну, сейчас у тебя это не очень получается, — говорит Рон.
Навязчивые слова проносятся в голове Гарри: моя семья здесь; моя семья здесь; моя семья здесь…
— Моя мама, — начинает Рон. Он прижимает ладонь к своему сердцу. — Вся моя чертова семья — члены Ордена. Они там, сражаются, а мы просто разбиваем очередной лагерь…
Глаза Рона становятся туманными и не сфокусированными, а рот продолжает двигаться, и Гермиона кричит ему:
— Сними медальон, Рон! Сними его.
Гарри понимает, что, по сути, он все это время имел в виду «ты — моя семья», и никто из них не произнес это вслух. Идет война; и на ее фоне это мелочь, почти незаметная, но она разрастается в груди Гарри, словно цветы над ребрами.
Гарри говорит ему уходить. Рон срывает медальон и бросает его Гермионе. Тот останавливается, а затем вытаскивает смятый рулон пергамента со дна своего рюкзака и пихает его тоже Гермионе, прежде чем выскочить из палатки в черный лес.
Гермиона швыряет обе вещи на землю и гонится за ним. Теперь, когда Гарри остается один, он поднимает их. Медальон теплый, как будто лежал под летним солнцем. Он раскрывает пергамент. Первая строка гласит: «Последняя воля и завещание Рональда Б. Уизли».
Гарри просматривает пергамент. Большинство из перечисленных людей — Уизли. Рон завещает свою коллекцию карточек Чарли, а деньги — мистеру и миссис Уизли. Гарри также находит там и свое имя.
«Я отдаю Гарри Дж. Поттеру свой делюминатор, чтобы тот смог осветить ему путь, когда меня нет рядом, чтобы тот напомнил ему, чтобы он продолжал идти даже в самое темное время».
Гарри садится прямо там, посреди лагеря, сжимая в руках крестраж и завещание Рона. Гермиона кричит, чтобы Рон вернулся, эхо ее голоса разносится среди деревьев.
***
Гарри почти тонет, и Рон спасает его. Они ломают медальон, а Гермиона почти ломает нос Рону, но позже тем утром, когда они сидят вместе в палатке, Рон прочищает горло и говорит:
— Мое завещание все еще у тебя?
— Немного помятое, но да.
— Хорошо, — они замолкают. Гермиона находится на страже перед палаткой, а Гарри возвращает завещание Рону. — То, что я сказал…
— Это был не ты.
Рон качает головой:
— Все равно. Ты сказал, что мы твоя семья, что ты волнуешься за нас, а я просто ушел. Я даже не понял, что именно ты имел в виду, пока не сбежал.
Гарри возится с украденной палочкой, катая ее между пальцев. Энергия, излучаемая ей, не чувствуется злой, но и не является доброй.
— Все хорошо.
— Нет, послушай, я так волновался за вас двоих, пока меня не было рядом. И это было еще хуже, чем когда я волновался за всех остальных, потому что, ну… я здесь, присматриваю за вами двумя.
— За своей семьей, — говорит Гермиона у входа в палатку, и они оба оборачиваются. Она зло скрещивает руки, но в глазах читается мягкость. — За нами.
Рон прочищает горло:
— Да. За семьей.
***
Он цепенеет, и Гарри не уверен, почему: он готовился умереть с четырнадцати лет.
Быть реалистом в отношении своей вероятной смерти уже тогда было трудно, но четко знать, что ты должен умереть до восхода солнца — это совершенно другие эмоции. Когда Гарри идет в лес, он снова и снова повторяет про себя завещание, словно поет колыбельную.
