– С такого. Я пришел к выводу, что первое убийство вполне могло произойти из-за любви, потянув за собой второе, как только выяснилось, что существует реальная угроза разоблачения…
Я на мгновенье прикрыл глаза, вновь увидел серьезное лицо библиотекарши Марины Петровны, услышал ее голос.
Я открыл глаза и вздохнул, глядя на капитана, занятого очередным разливом горячительного. Без какого-либо напряга опрокинув вслед за ним новую порцию, продолжил тему.
– «Черный человек»… Между прочим, Юлию Александровну можно так назвать, насколько я помню, у нее пышные черные кудри, черные глаза и одевается она в черные блузку и юбку – полные люди предпочитают черный цвет, скрадывающий их полноту.
Капитан отчаянно затряс головой.
– Стой, стой, стой! Я так и двинуться могу. При чем тут «черный человек»? Это ведь у Есенина такой герой есть.
Настоящий шок! Признаться, эта реплика капитана потрясла меня еще больше, чем его потрясли мои обвинения в адрес корректорши: я впервые видел полицейского, который по одному словосочетанию определил малоизвестную в широких полицейских кругах поэму Есенина!
Стоило мне припомнить и не без патетики продекламировать эти строки, как капитан Тюринский неожиданно вскочил, яростно стукнул кулаком по столу и рухнул обратно на стул, отчаянно разрыдавшись.
Для меня это был шок номер два: рыдающий полицейский.
Теперь уже я молча разлил водку по рюмкам и дружески потрепал рыдающего собутыльника по плечу.
– Ну-ну, все пройдет зимой холодной… Выпьем.
– За Есенина! – снова взвыл капитан, едва не опрокидывая свою рюмку на стол. – Ведь так написать! «Прямо в морду его…»
Следовало как можно быстрее вернуть капитана в нашу реальность из мира высокой поэзии.
– Итак, на твоем месте я бы постарался тихо-мирно прощупать всех сотрудников газеты на предмет их любовных авантюр. Америка, по многочисленным отзывам, был мужичок хоть и пьющий, но красавец хоть куда, плюс ко всему мастер – золотые руки, мог все что угодно починить-заменить.
– Пел он отлично, – мотнул головой капитан. – И в церковном хоре пел, и в хоре Дома культуры. Голос такой у него был – аж дрожь пробирала.
– Интересная деталь, – значительно вздернул я бровь. – А кто-нибудь еще из редакции в тех хорах пел?
Тюринский тут же нахмурился и почесал за ухом.
– Сказать по правде, одно время я сам пел и в церковном хоре, и в клубном, потому и говорю, что знаю. А насчет редакции… Черт, может, ты и прав – ведь Юлия Александровна пела в хоре клуба.
Я только ухмыльнулся, ведь я ухватился за имя Юлии Александровны как подозреваемой просто так, шутки ради, совершенно не думая ни в чем ее обвинять. Между тем шаг за шагом вырисовывалась интересная картина.
– А она замужем?
Тюринский шумно засопел и вновь стал яростно чесать за ухом.
– Разведена. Была у нее история, после которой муж подал на развод… Черт, и ведь история случилась лет пять назад!
Он уставился на меня выпученными покрасневшими глазами, ошарашенно разглядывая, будто перед ним Шерлок Холмс.
Я скромно потупился.
– Ну, я думаю, в вашей деревне не может быть секретом имя мужичка, из-за которого подал на развод супруг корректора районной газеты.
– Не секрет. Все сплетни кружились вокруг водителя рейсового автобуса по имени Спартак, – губы капитана презрительно скривились. – Он тоже, кстати, ходил в хор. Помню, моя сеструха мне все уши прожужжала: дескать, и корректорша, и этот Спартак ходили в хор как на свидания, с репетиций пораньше смывались, чтобы – шасть к Спартачку в гости!.. Значит, получается, что Америка здесь ни при чем.
Я пожал плечами.
– Как знать, как знать… Возможно, именно Америка благодарно накапал супругу Юлии Александровны о ее изменах. Вот она и отомстила. Или, допустим, тот водила служил лишь для отвода глаз, а на самом деле корректорша влюбилась в Америку и пыталась его охмурить. Но так как он хранил верность моей бабке, однажды милая и кроткая на первый взгляд Юлия Александровна пришла к нему домой и убила. Месть за нелюбовь. Как тебе такой вариант?
Капитан молча разлил водку и молча выпил, не дожидаясь, когда я подниму свою. Выпив, он потряс головой и бросил на меня мрачный взгляд.
– Не нравятся мне твои расклады, приятель. Как хочешь, а не нравятся! Уж лучше тогда давай я возьму всю вину на себя…
Тут он поднялся и не без торжественности приложил руку к сердцу.