– Нет, – промямлила Келси, хотя и знала, что это не так. Она стала симпатичной и больше не чувствовала себя ребенком. Но она была худшей дурой в мире, думая, что для Ловкача это имело хоть какое-то значение. Он по-прежнему находился за пределами ее досягаемости, как и всегда.
– Ты удивила меня, Королева Тира. Смотри не испорти теперь впечатление. – Ловкач встал с кресла, вытаскивая что-то из кармана, и Келси увидела, что это его маска, та же ужасная маска, что он любил носить за пределами города. Он собирался уходить. Вот и все, что она получит.
«Скатертью дорога», – шепнул внутренний голос. Но Келси поняла, что это лишь печальная попытка ее разума защититься. Сейчас Ловкач исчезнет, оставив ее ни с чем. Она так хотела удержать хоть что-нибудь, и с этим тоскливым желанием в ней проснулся гнев. Она самая могущественная женщина в Тирлинге, и все же этот человек смог разбить ее какой-то парой слов. Неужели так будет всегда?
Она сделала глубокий вдох и, заговорив, с удовлетворением обнаружила, что ее голос стал тверже.
– Больше не смей заявляться сюда без приглашения. Тебе здесь не рады.
– Я буду приходить и уходить, когда мне угодно, Королева Тира. Как и всегда. Просто постарайся, чтобы мне не было нужды к тебе приходить. – Он водрузил маску на голову. – У нас уговор.
– К черту уговор! – прорычала Келси. – Это существо, Финн, предложил реальную помощь. А что предлагаешь ты?
– Всего лишь твою жизнь, неблагодарная мерзавка.
– Убирайся.
Он отвесил ей насмешливый поклон, сверкая глазами под маской.
– Возможно, со временем ты станешь такой же красавицей, как мать.
Келси схватила книгу с тумбочки и запустила в него. Но она лишь отскочила от его плеча. Ловкач рассмеялся горьким смехом, глухо донесшимся из-под маски.
– Ты не можешь причинить мне боль, Королева Тира. Никто не может. Даже я не могу ранить самого себя.
Он скользнул в переднюю Пэна, задернув за собой занавес, и был таков. Келси рухнула на кровать, зарылась лицом в подушку и заплакала. Она не плакала несколько месяцев, и слезы явились облегчением, ослабляя какую-то натянутую внутри нее нить. Но боль в груди не ослабевала.
«Я никогда его не получу». Она даже пробормотала это в подушку, но Ловкач никуда не делся, поселившись у нее в груди и в горле, словно она что-то проглотила, слишком большое, чтобы справиться. Заставить его уйти не получалось.
Рука осторожно коснулась плеча Келси, заставив ее подпрыгнуть. Подняв мутный взгляд, она увидела стоящего над кроватью Пэна. Она подняла руку, чтобы сообщить, что она в порядке, но он смотрел на нее с безмолвным ужасом, и тревога на его лице подстегнула новые слезы.
«Вот мужчина, в которого мне следовало влюбиться», – подумала она и только сильнее разрыдалась. Пэн сел на кровать подле нее и нежно прикрыл ее руку своей, сжимая ее пальцы. Незначительный жест разбил Келси, и она заплакала еще сильнее, лицо опухло, из носа текло. Столько всего в этой жизни оказалось сложнее, чем она предполагала. Она тосковала по Барти и Карлин. Тосковала по коттеджу с его спокойным укладом, где все было известно. Тосковала по маленькой Келси, принимающей решения только на день вперед и переживающей только из-за детской чепухи. Ей не хватало легкости жизни.
Через пару минут Пэн потянул ее от подушки и обнял, прижав к груди, укачивая, прямо как Барти, когда она падала. Келси поняла, что Пэн не собирается задавать ей никаких вопросов, и это казалось таким подарком, что слезы, наконец, начали уступать вздохам и икоте. Наслаждаясь ощущением, она прижалась щекой к голой груди Пэна, теплой, твердой и успокаивающей.
«Это может остаться тайной», – прошептал внутренний голос, мысль пришла из ниоткуда, но пару секунд спустя Келси поняла, что голос прав. Это
Личная жизнь Келси – ее дело, и она поймала себя на том, что, повторяя мысль, шепчет вслух:
– Это может остаться тайной, Пэн.
Пэн отпрянул, глядя на нее сверху вниз долгим взглядом, и Келси с облегчением увидела, что он точно знает, что она предлагает, и ей не придется объяснять.
– Вы не любите меня, госпожа.
Келси покачала головой.
– Тогда почему вы этого хотите?
Хороший вопрос, но часть Келси рассвирепела оттого, что Пэн его задал. «Мне девятнадцать! – хотелось огрызнуться ей. – Девятнадцать, а я все еще девственница! Разве этого недостаточно?» Она не любила Пэна, и он не любил ее, но ей нравилось, как он выглядит без рубашки, и отчаянно хотелось доказать, что она не ребенок. Ей не нужны причины, чтобы хотеть того же, что и все остальные.
Но она не могла сказать это Пэну. Это его только ранит.
– Я не знаю. Просто хочу.
Пэн закрыл глаза, его губы изогнулись, и Келси отшатнулась, вдруг вспомнив о разнице их положения: не решил ли он, что она приказывает ему с ней спать? У Пэна были принципы, и, как он говорил, он служил в Королевской Страже. Может, того, что никто не узнает, недостаточно? Пэн будет знать, в том-то и беда.
