– Заставь родителей раскошелиться. Скажи им, что тебе нужно хорошо одеваться, чтобы не вылететь с работы. Это всегда действует.
– Я так не смогу.
– Почему? Ты разве не совершеннолетняя?
– В июне исполнилось восемнадцать.
– В день, когда мне стукнуло восемнадцать, я подошла к матери и сказала: «Послушай, мам, я теперь сама себе босс и не обязана приносить домой всю получку. С нынешнего момента я буду платить тебе за квартиру».
К разговору присоединилась Рути, сидевшая с другой стороны от Марджи:
– Я сказала своей то же самое в день, когда Эд подарил мне кольцо.
Рини смерила Рути сердитым взглядом за вмешательство в то, чего ей не следовало подслушивать.
– Я же просто так! – произнесла она, оправдываясь.
Подчеркнуто не обращая на нее внимания, Рини понизила голос:
– Так вот. Я сунула матери пять долларов, а остальное оставила себе. С тех пор и плачу ей.
– Но твоя мать сама работает.
– Как и твой отец, – парировала Рини. – Знаешь, Марджи, я бы не стала отдавать родителям все жалованье, а прямо сейчас договорилась бы с ними о плате за прожитье.
– Это может подождать, – сказала Марджи компромиссным тоном.
– Чего подождать? Когда еще новая красивая одежда будет нужна тебе так, как сейчас? Сколько раз ты собираешься быть молодой? Скоро ты выйдешь замуж, засядешь дома, нарожаешь детей и ни про что другое уже думать не будешь.
Поймав на себе предгрозовой взгляд наблюдающей, девушки испуганно замолчали, подняли головы и заискивающе улыбнулись. В миссис Барник шевельнулось сочувствие к ним: вообще-то они были хорошие девочки, работали усердно и только в последние минуты перед окончанием рабочего дня позволяли себе некоторую вольность. Сама миссис Барник тоже когда-то была молодой и знала, какое это наслаждение – посекретничать с подружкой. Ее губы дернулись, но улыбнуться она себе не позволила: боялась, что стоит ей проявить понимание, подчиненные начнут этим пользоваться. А разве будут держать ее на работе, если она неспособна поддерживать дисциплину?.. Вместо улыбки миссис Барник состроила хмурую гримасу, однако прошла мимо девушек, не сделав им замечания. Для них это было как отсрочка казни.
Пальцы Марджи порхали, пронзая сверкающими булавками желтые, красные, синие, зеленые и белые листочки. Всю свою почту она разобрала за десять минут до конца рабочего дня, и теперь неписаные конторские правила позволяли ей выйти в уборную. Взяв из ящика стола свои туалетные принадлежности – завернутую в чистый носовой платок пуховку с пудрой и кусочек мыла «Кашмирский букет» в обрывке полотенца, – она сунула под мышку потрескавшуюся лакированную сумочку.
– Подожди меня! – попросила Рини и уже стоя приколола к последнему листу красную бумажку, а в следующую секунду ловким движением достала все необходимое для наведения марафета.
Как только подруги открыли дверь уборной, их тут же ударила волна возбужденной беседы: сотрудницы обсуждали мистера Прентисса. Одна сказала, что он никогда не женится, потому что мать не допустит. Другая – что он никогда не женится, потому что без памяти влюблен в Мэри, которая не отвечает ему взаимностью. Третья, постарше, мягко предположила, что, если мистер Прентисс до сих пор не женился, то, вероятно, женитьба его просто не интересует.
– А должна интересовать! – протяжно воскликнула четвертая.
– Почему?
– Потому что надо же нам о чем-то разговаривать!
В этот момент Рини, стоя перед открытой дверью, пропела:
– Входите, мистер Прентисс.
На секунду окаменев, девушки облегченно выдохнули, когда в уборную вошла Марджи и закрыла за собой дверь. Шутка Рини их не смешила. Это повторялось почти каждый день. Кого бы они ни обсуждали, она, прежде чем войти, говорила: «Входите, пожалуйста» – и прибавляла имя того, о ком шла речь. А входила всегда Марджи. Девушки неизменно сердились, потому что этот розыгрыш, хоть и был им давно знаком, все равно каждый раз пугал.
Маленькая уборная была забита молодыми сотрудницами, приводившими себя в порядок перед дорогой домой. Они стояли перед зеркалами, припудриваясь, крася губы влажной блестящей помадой, причесываясь десятицентовыми гребешками. Разговаривая, девушки не отрывались от собственных отражений: следили за тем, как поблескивают зубы при улыбке, и скашивали глаза при повороте головы, пока руки мерно водили по волосам расческой. Только в зеркале взгляды собеседниц пересекались.
Тесное, как коробка, помещение наполнялось смесью ароматов: сладким ароматом пудры, более тонким экзотическим ароматом помады, теплым благоуханием женских волос. Сквозь весь этот приторный переизбыток запахов пробивался резкий дух мокрого мыла.
У большинства девушек были при себе сумочки. «Подержи мою, пожалуйста», – просили они друг друга. Одна из них, уже успевшая умыться, причесаться и подкраситься, стояла в стороне с четырьмя ридикюльчиками в руках. Марджи и Рини вверили ей и свои, достав оттуда помаду и расчески.
– Разве вы сегодня без своих служанок? – притворно возмутилась она.
