- Был друг. Севка. Мы играли в мушкетеров. А еще в Чапаева. Знаешь, кто такой Чапай? Красный командир. Он ездил на коне в бурке и рубал всех шашкой.
- Ух ты! А что такое бурка? И шашка?
- Бурка – это… Да черт ее знает, что это. Я тебе лучше покажу потом. А шашка вроде сабли. Только у нас сабель не было, и мы палками сражались.
- Вот так? Как джедаи? – Санька вскочил и принялся махать руками, изображая удары световым мечом. – Вьею, вьею… Получай, Палпатин!
В ту же минуту Бабайка шарахнулась в сторону и, вновь перевернув многострадальную черепаху, исчезла где-то под диваном.
- Она меня испугалась? – «доблестный джедай» бухнулся на колени, оторопело глядя на отца. Но любопытство пересилило, и он снова вытянул шею: - Куда она делась? Я гляну?
- Давай.
Санька осторожно перекинул ногу через отца, чтобы спуститься. Забуксовал, запутавшись в одеяле, глянул беспомощно - Олег, улыбаясь, поддержал сына за руку.
И, только увидев его круглые от изумления глаза, понял, что паралич прошел.
За окном чуть брезжило, когда Олег вернулся в свою комнату.
- Соскучился? – даже во сне Люська была злая и принципиальная. – Алкаш.
- Ага, - довольно согласился Олег и натянул одеяло до подбородка. – Кстати, наш сын умеет бить по носу.
- Чего?
- А еще я рассказал ему, что такое бурка и шашка.
- Что за пьяный бред?!
- Спокойной ночи, - Олег чмокнул жену в плечо и повернулся на правый бок. А затем, сладко зевнув, слепил из пальцев замысловатую фигу и свесил руку.
Сибирякову.
Ночь гремела, стуча о торосы одинокими льдинами, не замечая, не желая замечать голодных снеговиков. Плотными шеренгами, плечом к плечу, стояли они на самом краю полюса и вглядывались в темноту. Слабые плакали, и слезы белым горохом застывали на снежных животах. Сильные косились на стайку звезд и шептали: «Дождемся, слышите? Дождемся».
Повариха Василиса месила тесто. Огромными ладонями, как рычагами, давила на упругую пышную массу, поднимала и обрушивала на столешницу. Мука вздымалась к потолку, заставляя в носу бушевать и чесаться, и Василиса сама была как снежная баба. Даже коса, уложенная короной, походила на ватрушку.
- Ваась…
Открывшийся иллюминатор впустил морозный воздух, и вокруг стола вместе с мукой захороводились снежинки.
- А чего на сладкое будет, а?
Сначала возник голос, и лишь потом - Андрейка, радист маленьких сибиряков.
- Пироги?
Всем телом повариха навалилась на тесто, пытаясь сохранить тепло. Зашипела, как опара, замахала:
- Кыш отсюда!
- Сказать, что ли, трудно? – Андрейка ввинтился в иллюминатор, насколько позволила «аляска», и теперь торчал оттуда маленьким филином.
- Кыш, говорю!
- Без пены, мамаша… - сибиряк был едва по колено великанше поварихе и гренадерских ее ручищ немного побаивался. Но любопытство не порок… - Мужики спорят, что оладьи. Но оладьи вчера были. Значит, пироги? С вишнями?
Василиса, не поднимаясь, отщипнула увесистый кусок теста и запустила бомбочкой в радиста. Та просвистела мимо, оставив реактивный след, и влепилась в переборку, но и Андрейка неожиданно резво покинул свой наблюдательный пункт.
Не спуская глаз с теста, словно то готовилось к побегу, повариха шагнула в сторону, еще, еще, поплотнее захлопнула створку и - пригорюнилась, глядя на океан. Затянулся рейс, будь он неладен. Радисту что? В рубке скучать да морзянкой пикать – дело нехитрое. Вот и носят Андрейку черти по всем палубам. А сюда бы, в тепло, Мефодия Никитича позвать, чтоб посидел на табуретке, трубку посмолил. Не спит же сутками. То штормы, то айсберги. Василиса прижала руки к груди: так бы подняла и убаюкала. А всё снеговики! Предупреждали ведь: какой снеговик без морковки? И сколько той морковки на полюсе? Вот и добирайся теперь до них с красным крестом на боку и сиреной. Сколько полярных сов по дороге перепугали! И Мефодий Никитич не спит… Платочки теряет… А ведь у него насморк…
Василиса тоже хлюпнула носом и, вернувшись к столу, ожесточеннее заколотила по тесту. Нельзя так. Он капитан. Пусть маленький. Но сибиряк…
- Вась, а Вась, ну, ты чего? Обиделась?
В иллюминаторе снова сидел любопытный радист, только уже без «аляски». Грустно как-то сидел. Ногами не болтал, кособочил только носочки.
Василиса отерла глаза передником:
- Пирог я делаю, неслух.
- С вишнями?
- С вишнями!
- Мужики! С вишнями!!!
Андрейка уже привычно сдал кормой наружу, и повариха осталась в тишине.
С тестом.
И с мыслями.
Свишнями! Свишнями! Свишнями!
Снеговенок покрутил головой, отыскивая, кого так смешно зовут. Взрослые хмуро молчали: кто спал, кто просто лежал на утоптанном снегу. Малышня с писком носилась вокруг маячка, натыкаясь на толстые животы взрослых. Самые храбрые подбегали к краю полюса и свистели в черную пустоту. Никто и не думал откликаться. Будто и не слышал этого странного зова - шелестящего, пугающего, как удар ветра о воду.
Снеговенок подумал и почесал крутой бочок:
- Есть хочу.
- Потерпи, - откликнулась мама. – Закрой глазки, подреми. Откроешь - а морковка тут как тут.
- Дедушка Мороз привезет?
- Ага. И Снегурочка.
