Из-под одеяла торчал один нос. Глаза-бусины под светлыми прядями смотрели на отца настороженно. «Прибежала мышка-мать, Поглядела на кровать, Ищет глупого мышонка, А мышонка не видать...»
Смущаясь собственной неловкости, Олег попросил:
- Покажи руку.
Царапин было не так много, чтобы огород городить. Глубокие и мелкие, с канавкой засохшей крови и еле заметные розовые… Как будто Санька продирался через малину и напоролся на бог весть откуда взявшуюся колючую проволоку.
- А вторую?
Санька молча показал вторую. Косточка – лучинка, щелчком перешибешь. Синяк был, добротный такой синяк, с рублевую монету. Царапин не было.
- А ноги?
История повторилась: чистая левая, и правая – словно рыболовной сетью свезли с размаху.
- Пап, я не специально.
Олега передернуло. Вспомнились кадры военной хроники: доктор Менгеле и его несчастная жертва. В кои-то веки забросить накладные и переговоры, чтобы устроить сыну допрос с пристрастием!
- Я знаю, - он подоткнул одеяло и присел рядом. – Как в школе дела? Двойки есть?
- Нам еще не ставят, - с готовностью ответил Санька. – Но по чтению я лучший. Даже лучше Вальки Сазоновой.
- Молодец. Спи.
Потрепав сыновью вихрастую голову, Олег поднялся, вернул черепаху в исходное положение и уже на выходе замер от робкого вопроса:
- Пап, а монстры существуют? По-настоящему?
- Ты чего смурной такой, Олега? – Петрович отер вспотевшую лысину. – Сто лет с нами не парился и сегодня как в воду опущенный. Случилось чего?
Сидеть на жестких лавках было неудобно, но, по слухам, хозяин бара менять дизайн не собирался: столики, стойка, два-три высоких стула – завсегдатаям хватало и этого. Рыбу разрешалось приносить свою – и от желающих попить пива после бани отбоя не было.
- Лучшее средство от депрессии – турбухалер. И дристан – от потери смысла жизни, - Андрей водрузил рядом с пивом соленую кильку и, поймав недоуменный взгляд Петровича, довольно осклабился:
- Реальные названия, между прочим. Можешь в аптеке спросить.
- Да ну тебя. Шут гороховый.
- Пусть шут, - согласился тот. - Зато не дурак.
Олег, не слушая перепалки, с кривой улыбкой перекладывал кильку в тарелке: хвостик к хвостику.
- Сын у меня потихоньку с ума сходит. К нему по ночам монстры являются.
- Ужасов пересмотрел? – Петрович покивал сочувственно. – У меня сын тоже в свое время «Секретными материалами» бредил.
- А мой Борман до сих пор их любит. Как музыка заиграет – застынет перед телеком и не мяукнет, - Андрей на секунду задумался и без всякой связи добавил: – Мы ему вчера чуть яйца не отстригли. Вернулся с улицы – весь грязный, шерсть свалялась. Стали мыть, раздирать замучились. Катька рукой и махнула: режь, говорит, колтуны эти…
- Да врет он, понимаете, врет. Лезет к нему кто-то: в школе или на улице. Лезвием полосует. А он сказать боится…
Какое-то время мужики соображали, что речь идет уже не о Бормане.
- Как это, лезвием?
- Да вот так. Рукав или штанину закатают – и чирк. Две недели уже. Люська в истерике бьется. Каждый день встречает-провожает. Звонит по десять раз на дню. А у него одни царапины сходят, другие появляются. И главное, только на правой руке! И на правой ноге!
Привлеченные шумом, на них стали оборачиваться с соседних столиков, но Олег, не в силах остановиться, только голос понизил:
- Одноклассников спрашивали, учителей спрашивали… Одно только долдонят: у нас приличная школа, у нас такого не бывает…
- Дела, - неопределенно протянул Андрей. - А пацан-то чего? Говорить не хочет - давно бы друзей собрал. Или они двор на двор не ходят уже?
Олег раздраженно махнул рукой:
- А… нюня. Говорил же Люське – в спорт отдавать надо. Только жена у меня умная, а теща еще умнее. Уперлись рогом: танцы, эстетическое развитие, «Не делайте из мальчика быдло»... У него и друзья такие же. Со скрипочками.
- Чего уж ты так на сына? – заступился Петрович. – Малой он еще. Мой вон каким боевым был, а в первый класс пошел, ни дня без слез не обходилось. Вернется, обнимет ножку кровати и ревет белугой. Спрашиваем: что случилось – молчит. Так и рыдал полгода, пока добрые люди не подсказали сразу спать его укладывать. Хотя тут другое, конечно...
Петрович замолчал неловко, запутавшись. А Олег все выплескивал наружу то, что уже не умещалось внутри: мешало дышать, мешало жить.
- К психологу водили. Думали: нам не говорит – там расскажет. Толку… Хлыщ там сидит какой-то, студентик бывший. Заявил, что это - "явный случай самокалечения. Таким образом мальчик хочет привлечь к себе внимание родителей», - голос был уже не его, Олега, а того хлыща – гнусавый, бабский. И Олег врезал по столу, как врезал бы и этому псевдоэскулапу, если б не испуганные Люська и Санька, стоявшие рядом. Тарелка отозвалась мелодичным звоном, и Андрей на всякий случай переставил ее подальше.
- Чуть не прибил его там. Ладно я, с работой этой гребаной, но Люська-то… Только что в постель к нам не берет. Мне кажется, она и меня уже подозревает… Что это я по ночам... Еще немного - и в психушку всей семьей.
