Я научился справляться с русской зимой, и отсутствием солнца, без всякого алкоголя, к тому же я недавно вернулся из Вьетнама. Это — шикарная возможность, нырнуть из снежной России на курорты Индии или Индо-Китая. Сейчас же я иду к остановке автобуса М3. По дороге я медитирую на белый снег, морозец приятно щипает мне щеки. Мне приятно от своего одиночества, никто не нагружает меня своими надуманными проблемами, никто не заставляет резать салат оливье или варить холодец.
Вот уже подходит мой автобус, я сажусь и вспоминаю события, что случились за последние тридцать лет.
Прошло чуть более тридцати лет, как я отправлялся с остановки «Балакиревский переулок» в сторону Дворца пионеров. Там меня ждал мой вымышленный мир шахмат. С азартом я прокручивал в голове эти неведомые варианты Гамбита Яниша или Будапештского гамбита. Тридцать лет назад не было столько огней и разноцветной рекламы, поэтому, игра в шахматы была чуть ли не единственной возможностью внести в свою жизнь разноцветные краски.
Сейчас я уже считаю игру в шахматы ненужной и даже вредной, которая отвлекает от реальности, но привычка к игре осталась. И я каждый день лезу на игровой портала интернета, чтобы отвлечься от проблем, и впасть в наркотическое забытье от игры.
С остановки Спартаковский переулок, мы с моим другом Максом ездили в школу № 325 на Гороховский переулок, когда не успевали на автобус маршрута № 78, из-за того, что Макс проспал. Школу мы оба не любили. Нам обоим чужда всякая дисциплина и карьеризм. Раз в неделю мы с Максимом отправлялись не в школу, а в музыкальные магазины Москвы на поиски новых дефицитных пластинок с рок-музыкой.
Нам надо было бы вступать в комсомол, так как не комсомольцев не принимают в институт, но Макс лишь посмеялся надо мной, когда я предложил ему вступить в комсомол. В классе только мы с ним вдвоем — не комсомольцы. Мы несколько опередили свое время, мы еще тогда чувствовали себя свободными в своих делах и поступках.
Но нам с Максом повезло, в тот год когда мы окончили школу, стало возможным поступать в институт не будучи комсомольцем. А что касается свободы, она оказалась мифом, люди с удовольствием пресмыкаются перед сильными сего мира.
Метро Бауманская, моя пятнадцатилетняя дочь называет страной закладок. Как объясняла она мне здесь множество труб, куда наркодилеры закладывают наркотики. Наверное, она знает о чем говорит. Летом она попала в реанимацию из-за передозировки фаназепама. А затем я с перепугу отвез ее в психиатрическую больницу, где она месяц мучилась с девочками, которые имели реальные проблемы с психикой или наркотиками.
Удивительная вещь, я не могу себе без рецепта купить необходимых лекарств, но кто-то заботливо устроил такой бизнес, что подростки без всяких проблем достают себе любые психотропные препараты.
Взросление моей дочери почему-то было связано с тем, что она прошла и через такой негативный опыт. Но в конце концов, все разрешилось тем, что она влюбилась, о чудо, в нормального парня, и таблетки ей стали не нужны.
Елоховский собор долгое время был центральным собором в России, пока не построили по технологии офисных центров Храм Христа Спасителя. Вначале девяностых мой друг Володя пришел в этот храм на встречу Пасхи. И нужно было так случиться, что и Президент России Ельцин тоже решил по-своему быть ближе к народу, и приехал отмечать пасху в Елоховский монастырь.
Президентская охрана решила по-своему и не пускала народ в храм. И тогда Володя, склонный к художественному эпатажу, как завопит: «Что же это такое творится, народ в церкву не пускают!». К нему сразу же подошел человек в штатском и произнес: «Ты чего народ баламутишь?»
На Площади Разгуляя жила мама моего отчима Валентина Алексеевна, в минувшем году в возрасте 95 лет она умерла. Когда в 14 летнем возрасте я переехал в Москву, я был удивлен родителям отчима. Внешне они никак не показывали и не проявляли родственной любви. Сейчас я начинаю думать, что Москва, как главный мегаполис страны, являлась прообразом отношений будущего, когда людей стало слишком много и они перестали друг друга любить.
