А зек разошелся, куртку сдирает да об пол! Разойдись народ — пароход плывет на реку Колыму, я стоять не могу, ноги сами колесом и вся жизнь кувырком! Ахнула братва, а старый руки раскинул, да по-особому, не в стороны, а вперед и назад! Колымская — с побегом!.. Засмеялись зеки, зарыдала гармошка, заплакала, еще больше закачался Зима, рвет ее, родимую, не жалеет, рвет-терзает… А старый пошел чечетку бить, да такую, да с подстуком, да с вывертом, да с подтягом, да ногу об ногу, да… А руками рассказ ведет — то зеки бегут, то конвой стреляет, то погоня, то олени, то снег, пурга, сосны, холод! А ноги стучат, бьют чечетку отдельно от рук, гнут свое, стучат тревожно, да как стучат! Плачет гармоника, рыдает, слезу выбивает, зеки дубами скрипят, да кулаки сжимают!.. Эх, жизнь поганая, менты продыху не дают, эх, бляди!
Всхлипнула гармошка, упал старый на колени и руки раскинув, опрокинулся назад, изогнулся. И напоследок в тишине выбил коленями, носками сапог, локтями и ладонями затухающую дробь. Все.
Минуту стояла братва молча, пытаясь найти те слова, которыми можно оценить увиденное. Нет таких слов у зеков. Вот и взвыли, как обычно:
— Ух, старый, ну, дал, ну, в кайф, ну, в цвет, ну, в натуре! Ладно как! А! Эх, хорошо, эх!..
Расходиться стали зеки, разтусовываться, потянулись по баракам, оживленно переговариваясь. По баракам, по шконкам…
В комнате с портретом шум, крик, кипеж, гам, рев, грохот опрокидываемых столов, звон разбитого стекла! Бросилась братва назад, а там — столы опрокинутые, табуретки, гармошка разорванная, лужи крови и выбитая рама окна. А этаж второй.
Разбежались зеки по бараку, по шконкам — и затаились. Только базар и летит:
— Зиму порезали…
— Две дырки…
— Кумовский, говорят…
— Убег в штаб…
— Консервбанка расколол…
— Бить будут!..
Прибежал осмелевший ДПНК с прапорами, утащил Консервбанку с семьянинами в трюм.
Уснула тревожным сном зона, я не могу уснуть, перед глазами то Зима с гармошкой голову запрокинул, то лужи крови…
У, жизнь поганая!
— Зона! Подъем! Зона! Подъем! Выйти всем на физзарядку!
Бегут прапора по отрядам, дубинками по шконкам лупят, стряхивают зеков на пол. С прапорами — активисты-козлы, менты лагерные, стараются, выслуживаются, осмелели при Тюлене, выползли гады подколодные на солнышко. Много среди новых активистов бывших блатных, бывших жуликов, ой, много! Поломались они или раньше рядились, какая разница. Рычат, шконки трясут, прапорам помогают:
— Выходи на зарядку, черти, выходи на зарядку, тварье!
Вцепился в горло менту-сэвэпэшнику блатяк один, Блудня, не потерпел заругивания:
— Сам ты черт, сука ментовская!
Уволокли Блудню, подбадривая дубинками, уволокли прапора. К Тюленю на расправу. Ой, держись, блатяк!
После физзарядки в барак — шконки заправлять. Лежать нельзя — нарушение режима содержания. Террор!
— Выходи строиться на завтрак! — орет завхоз во все горло.
Выходим, строимся, идем.
— Что за стадо?! — орет в репродуктор ДПНК.
— Вернулись к отряду, выстроились по пятеркам и снова!
— Что за стадо?! Разобрались по пятеркам! Слева по одному в столовую шагом марш!
Хавка стала погуще и блатную диету убрал Тюлень. Но за все надо платить, за все. И за хавку тоже. Вот и террор в зоне, гнут зону, ломают, ментовскую делают. У, суки!..
Не успели похавать, крик:
— Выходи строиться, че зажрались, ресторан что ли?! Другим тоже надо жрать!
Выходим, строимся, идем. Из ДПНК рев:
— Что за стадо! Вернуться и построиться!
— Че жопу развалил, пройти нельзя? — спрашиваю Саву, наливаясь злобой. А тот ментом стал, а прежнее еще не забыл, вот и взвился:
— Ты за базаром следи!
