Вышел из трюма очередного, на дворе слякоть, холод, дождь моросит, мелкий, холодный, противный. Булан тоже в трюме и надолго, дали ему три месяца ПКТ, его в очередной раз хотели блатные побить. Он в социальные игры не играет, не признает за ними ни иерархическую лестницу, ни авторитет силы, на все плюет! У него за спиной бунт на общем, побег, четыре года на свободе провел, сидит за разбойные нападения, сроку дали ему двенадцать лет, из них три крытых. И уже за семь отсиженных лет у него одиннадцать трупов (!). Ну, а просто порезанных — море. И никогда не раскручивают, только ПКТ и вывозят в другую область. Во-первых, большинство зарезанных блатные и грузчики, во-вторых, они всегда нападающая сторона, а он потерпевший. И всегда три, пять, семь человек на одного! Ну и еще, если крутить-раскручивать, то на суде встанут неприятные вопросы: где была администрация, прапора, кумовья, режимники, во время совершения преступления? Почему опер.часть не разоблачила подготовку и так далее. Проще дать ПКТ. Так и в этот раз. Его хотели побить впятером, а он их на ножи, два в разных руках, приличных размеров, и только резвые ноги спасли блатяков от неминуемой смерти.
Нет Булана, никто меня с трюма не встречает, никто чайком не угощает. В отряде ни одного блатяка, ни одного грузчика. Кто в трюме, кто в ПКТ, кто на крытой, кто на кресте областном, кто в ментах. Последних большинство.
Похавал я хлеба с водичкой, горло болит, попил водички и спать завалился. Утром встаю, под рев репродуктора, а говорить не могу, один хрип стоит. И горло так болит, слюну глотать больно. Пошел на крест, к Безуглову, лепиле, а он, скотина:
— Теплым пополоскай и пройдет!
И шнырь меня под руки и в двери. Гуляй!
Три дня я гулял, все хуже и хуже, уже пить не могу, а когда жрал — так уже и забыл.
Прихожу снова на крест. И на счастье мое, в коридоре незнакомый капитан встретился.
— Вы почему такой бледный?
Хриплю в ответ и руками показываю, где мне плохо. Он меня в кабинет, в кресло усадил и рот пытается разжать ложечкой. А он, рот, не открывается уже… Кое как разжал и сам белый стал. Видно, непривычный еще или жалостливый больно.
— Немедленно ДПНК сюда! — орет на шныря. Прибежал ДПНК, капитан-то из управы оказался, инспектировал Безуглова, так он на ДПНК в крик:
— Он сейчас помрет! У него гнойный абсцесс, вы у меня отвечать будете!
Дурдом и только, сами бьют насмерть, забивают, а помереть не дадут, если без их воли…
На вольной «скорой помощи», под вой сирены, в наручниках и с двумя автоматчиками доставили меня на крест областной. Доставили в операционную, лепила железяку в горло сунул, еле-еле рот раскрыв, дернул и пошел гной. Я склонился над раковиной, а из меня так и хлещет! Помазал хирург йодом и в палату. На диету. После воды с помидорами… Я и усрался. Так они меня сразу в инфекционное, думали, дизентерия.
Пролежал я на кресте областном аж целый месяц. Но мало. Тут и зиму встретил, первый снег. Отдохнул от Тюленя, молотков, трюмов… Душевно отдохнул.
И назад повезли обычным образом, автозаком, через транзит. Там с сидорами повстречался, похавал разок вольнячьего — и в зону. К майору Тюленеву Юрию Васильевичу. И к прочим фашистам поганым, гестаповцам. На исправление.
В зоне много новых рыл, много новых морд и совсем немного новых лиц. Совсем немного.
Знаменский. Бывший референт группы социологов-экономистов ЦК КПСС. Ни хрена себе! В 1965, когда пришел к власти Л. И. Брежнев, написал Знаменский заявление об уходе по собственному желанию. Представляете себе! С места, от кормушки, куда миллионы мечтают попасть! Так его сильная Советская власть сначала в дурдом. Полечиться, не псих ли, такое учудить! Затем на него на улице трое напали и давай бить, но в разгар избиения двое убежали, а третий упал и в крик — бьют, товарищи, убивают! Свидетели набежали, Знаменского под руки, все плечистые да мордастые. И милиция случайно рядом оказалась, тут как тут… Три года лишения свободы за хулиганство, по статье 206, часть вторая. А Знаменский худой, с толстыми очками, невысокого роста, ну такой типичный хулиган.
