И вот тут-то она и пала: как и тогда, на отслуживших матах, она начала лихорадочно утирать его слезы сначала ладошками, а потом губами. За эти годы слезы сделались еще горше. От него потягивало перегаром, но из-за этого ее жалость становилась совсем уж невыносимой: если падший ангел вызывает еще и брезгливость…
Она припала к его губам, как некогда пылкие христианки лобызали язвы прокаженных.
Она совсем не чувствовала, что изменяет Савику, он же и сам учил не придавать значения трению слизистых оболочек. Хотя слизистые-то они только для физики, а не для жизни и счастья.
Но счастья она не обрела, отнюдь. А вот любви в мире, кажется, стало капелькой больше.
Моя дорогая, горячо любимая девочка! Твой нежный образ неотступно стоит передо мной. Это сладкая греза, солнечная мечта, и я боюсь отрезвления. Если мы встретимся снова, я смогу преодолеть робость и некоторую натянутость наших отношений. Мы вновь окажемся одни в Вашей милой комнатке, моя девочка опустится в коричневое кресло, а я сяду у ее ног на круглую скамеечку. И мы будем общаться друг с другом… Ни смена дня и ночи, ни вторжение посторонних, ни прощания — никакие заботы не смогут разлучить нас.
Моя дорогая маленькая принцесса! Мое дорогое сокровище! Мое любимое сокровище!
И так четыре года, полторы тысячи раз. Хотя доктору Фрейду было уже под тридцать. Но сублимации все возрасты покорны, тогда-то он, наверно, и понял, на какие сентиментальные высоты способна занести подавленная сексуальность. Интересно, как он разряжался, — мастурбировал или ходил к проституткам?
Но головы все-таки не терял (хм, еще один фаллический образ? ими, если всюду их искать, просто все кишит, как у прежних христиан демонами).
«Что же нам нужно практически? Две или три комнатки, где можно жить, есть, встречать гостей. Печь, в которой всегда бы пылал огонь для приготовления пищи.
А каким должно быть внутреннее убранство жилья? Столы и стулья, кровати, зеркала, напоминающие нам, счастливым, о стремительном беге времени, кресло для приятных размышлений, ковер, помогающий хозяйке содержать пол в чистоте. Белье, изящно перевязанное лентой и уложенное в ящики шкафа; твое платьице нового фасона и шляпы с искусственными цветами, картина на стене, посуда для повседневного обихода и бокалы для праздничного застолья, тарелки и блюда да еще крохотная кладовка с маленькими запасами. Туда можно заглянуть, если сильно проголодался или неожиданно нагрянул гость. Большая связка ключей… Мелочи? Но все это приносит с собой радость и уют. Да, прежде всего, домашняя библиотека, ночной столик и лампа, чей мягкий свет располагает к доверительности и интимности».
Если бы они с Симой откладывали женитьбу, покуда не будет выполнен этот минимум… Тем более их папы-мамы… Да и в нынешней России остался бы, пожалуй, один отец Вишневецкий в кресле для приятных размышлений под антикварной лампой, располагающей к доверительности его неиссякаемую паству.
Теперешняя церковь ему нехороша, слишком сближается с властью, а к прежней, которая пластом лежала под властью, почему-то претензий не было. А теперь во всех выступлениях у него через слово:
— Приглашенье твое я принял, ты звал меня, и я явился! — кто-то снова пришел по его психику.
Очередная страдалица прочитывалась с порога — комплекс неполноценности: робкая, с унылым куриным носом, со старушечьей укладкой жиденьких волосешек неопределенного цвета, в жаркий день парящаяся в немарком деловом костюмчике, сутулящаяся от бессознательного стремления скрыть и без того не впечатляющие женские формы, на которые не покушался ни один стоящий мужчина (лучше бы уж тогда их вовсе не было, сигнализирует ей подсознание), — а ведь ей уже явно под сорок…
Он умел, когда требовалось, одним только разворотом плеч, отбросом головы, осанкой, взглядом перевоплощаться из светского пастыря в русского богатыря, и, провожая посетительницу к твердому креслу, он намеренно задержал ее остренький локоток в своей мясистой лапе, как бы взволнованно заглядевшись на нее, как бы позабыв, что они здесь встретились по делу.
