Вот оно, началось — бред!.. У психотерапевтов такое бывает, такая форма выгорания…
— В к-каком убийстве?..
— Вы подозреваетесь в убийстве гражданина Вишневецкого, мотивы вы сами мне только что изложили.
Она склонилась к нему, нацелившись своим коршунячьим клювом:
— На днях вас вызовем на допрос. Никуда не уезжайте, не заставляйте брать с вас подписку о невыезде. Это не в ваших интересах. Впрочем, если хотите, можем оформить и задержание.
Вишневецкий возник неизвестно откуда в роскошно струящемся белом костюме, невероятно вальяжный, будто плантатор или мафиози (так вот он, оказывается, кто!), однако держался дружелюбно, даже ласково, и его залило счастьем, оттого что они теперь наконец-то сделаются друзьями. Счастье некоторое время продолжало согревать его грудь, даже когда он проснулся, так что, верный принципу отца Зигмунда ничего от себя не прятать, он с большой неохотой вынужден был признать, что вся его неприязнь, а временами даже ненависть к Вишневецкому была отвергнутой любовью: если бы
Калерия… И сразу потяжелело на душе — это тебе не туманная власть высоких слов, это грубая, скотская власть наручников и решеток, которыми запирают и зверей. С той минуты, как над ним навис дамоклов клюв Калерии, он уже сам не понимал, как его могли сердить такие пустяки — двушка, отсутствие приемной…
Что обидно — если бы ему угрожала каторга за его идеи, за его психосинтез, он бы не дрогнул, еще бы и сам нарывался, как тогда на комсомольском собрании, но сидеть из-за какой-то дури… Служителям идеалов не в пример легче и побеждать, и расплачиваться, есть из-за чего, — хорошо устроились, паразиты…
Один он, пожалуй, теперь и заснуть бы не мог от тревоги, а когда рядом дышит человек, который, по крайней мере, не бросит в беде…
С Симой, правда, теперь приятнее всего бывать, когда она спит. Сейчас ее половина кровати была пуста, и он наставил ухо, не слыхать ли в квартире какой-нибудь возни, — и с облегчением понял, что Симы нет дома. Не нужно притворяться, чтобы не возненавидеть не ее, так себя: с тех пор как Вишневецкого начали разыскивать менты, он смертельно устал от Симиной жертвенной взвинченности, от ее устремленной куда-то ввысь (к какому-то идеалу, разумеется!) готовности в любую минуту лететь на опознание очередного трупа, хотя покойники вполне могут и подождать. И что самое раздражающее — ее новая манера на все попытки хоть немного ее успокоить отвечать как бы смиренными колкостями: я тебя понимаю, ты же не любил папочку… Как будто справедливость его доводов зависит от того, кого он любил и кого не любил. Тем более что теперь окончательно выяснилось (сны не лгут): очень даже любил и даже ревновал. И теперь испытывает за него не просто беспокойство — самый настоящий страх, и только Симины подкусывания заставляют скрывать его: а то получается, будто он оправдывается. Самое противное, что она и обтекаемых оправданий не слушает, скажет какую-нибудь гадость и тут же отключает связь, а для него нет ничего возмутительнее, чем защищаться от какого бы то ни было знания; если бы он не боролся со всеми и всяческими святынями, то назвал бы любой отказ кого-то выслушать святотатством.
Впрочем, в самой глубине ему и впрямь не верится, что с отцом Павлом действительно может стрястись что-то страшное, уж очень он всегда казался неуязвимым… Да и ждать от него можно было чего угодно — может, отправился по Руси, как отец Сергий или сам бесстрашный Лев, устрашившийся, однако, им же увиденной правды о животной природе человека. Но тогда чем скорее отец Павел отыщется, тем быстрее от него отгребется эта стерва со своим коршунячьим клювом. Так что Сима правильно делает, что сама опрашивает папочкиных почитателей, — вдруг кто-то что-то про него слышал, у них же до сих пор есть всякие скиты, эта психопатка, жена Лаэрта, вроде бы сейчас и скитается по скитам…
