Он не отец. Для него леди Мария в конечном счёте была женой — всего лишь женой. Отец не так давно женился на седьмой. А уж наложниц у него было, и вовсе, немерено. Но для Драхомира она была матерью. А это совсем другое. И требует, возможно, куда более трепетного отношения.
Но в данный момент Мир совсем не думает об этом. Ему плохо. Он чувствует себя настолько отвратительно, как не чувствовал, должно быть, ещё никогда в жизни. Всё в голове плывёт, не задерживаясь хоть сколько-нибудь долго. Все эмоции, все мысли… И воспоминания о сегодняшнем дне, о форте Аэретт, о гадалке из форта, что, гадая бесплатно ему в благодарность, пророчила ему в невесты — странно даже, что не в жёны, Астарны спокойно женятся, не делая из этого особенного события — девушку-дворянку из северных земель, что покрыты белым снегом…
— Хватит! — впервые за всю свою жизнь Драхомир повышает на мать голос. — Не смей поднимать на меня руку! Не смей отчитывать меня!
Он не говорит, пожалуй, и трети из того, что хотел бы сказать на самом деле. Повысить на неё голос — большее, что он только может сделать. Должно быть, он выкрикнул бы гораздо больше. Если бы не посмотрел случайно в глаза леди Марии.
Первая волна гнева исчезает так внезапно, что Мир едва может сообразить, что такое случилось. В голове на несколько секунд становится так пусто, что Фольмар едва не пугается этого. Просто он больше вовсе не чувствует себя обиженным, оскорблённым или что-то в этом духе. Обида исчезает, оставляя место для хлынувшего вместо не неё чувства вины. В какой-то момент он перестаёт считать себя безвинно пострадавшей стороной.
Остаётся только бледное и испуганное лицо — оно кажется Драхомиру слишком худым, не таким, какое оно обычно — леди Марии, её лихорадочным блеском сверкнувшие глаза… Только сейчас он вновь замечает её хрупкость, её слабость, только сейчас вспоминает об ужасном состоянии её здоровья и о том, что последние несколько месяцев даже отец старался лишний раз не говорить ей ничего резкого или грубого — правда, он старался не заговаривать с ней вовсе.
Она хочет что-то ему сказать, но сейчас Фольмар и вовсе не в состоянии что-либо слушать. Ему хочется уйти. Спрятаться где-нибудь и обо всём забыть. Ему кажется, что если он услышит сейчас звуки её голоса — приглушённого, тихого и слабого из-за болезни, — он просто не выдержит. Не выдержит и сорвётся снова. Потому что чувство вины заклокочет в нём с такой силой, что перерастёт в гнев. Снова.
— Не сейчас, пожалуйста… — уже тише говорит Мир.
В какой-то момент он начинает понимать, почему отец всегда уходит, когда ситуация становится слишком напряжённой, слишком трудной. И почему он старается исчезать до того, как сорвётся и наговорит лишнего. Уйти, сбежать, не допустить — это лучше, чем всю жизнь потом ощущать себя виноватым за одно-единственное неправильное слово.
Драхомир просто уходит, не в силах больше здесь оставаться.
***
Всем ведь плевать, из-за чего одержана столь грандиозная победа? О том, что они победили, Драхомир узнал уже после. И о том, что всё прошло даже лучше, чем они ожидали — полковник Кайл оказался неинтересен больше Сибилле Изидор, и та, и вовсе, считала, что убил его кто-то из своих. Плевать… Плевать, что кто-то выжил, а кто-то погиб. И что всё могло обернуться куда хуже, чем обернулось в итоге. И что форт Аэретт остался стоять — тоже. И на глядящие с такой мольбой и надеждой глаза горбатой старухи. Плевать — на огонь, поднимающийся в душе, на бурю, что не позволяет забыть…
Всем ведь плевать… Всё должно совершаться по кодексу, по нелепым, глупым правилам, которые написаны для дураков, не умеющих действовать самостоятельно, не по чужой указке! Ни шага в сторону. Нельзя и мысли допустить, что что-то может быть иначе, не так, как было описано в глупой книжке с лиловой обложкой — по правде говоря, отцу едва удалось заставить Драхомира прочесть содержимое этой книги. В десять лет Мир порой бывал куда более упрям, чем сейчас.
Оставаться на Еромине Фольмар не мог. Конечно, можно было попросить Лори об одолжении и выпить сильного снотворного, только чтобы отрубиться на пару часов — Лори была талантливой травницей и не менее талантливым лекарем, правда, обладала столь вредным характером, что никто без особой необходимости к ней лишний раз не обращался. Даже отец. Да и разве это точный факт — что Лори в данный момент на Еромине. На Сваард отец его не пригласил. Значит, туда путь пока закрыт. Можно было заявиться на Биннеланд, сместив на некоторое время с пьедестала Алису Вейзел (зная Алису, она бы ещё долгое время возмущалась, а потом и вовсе вылила бы что-нибудь Фольмару прямо на голову — желательно то, что долго не будет отмываться). Но спорить ни с кем не хотелось. Поэтому, выбирая между Биннеландом и мелким уровнем, которого и на общей карте, что висела в отцовском кабинете на Сваарде, было не видно, Драхомир выбрал второе.
