Ему бы хотелось верить, что его голос не прозвучал затравленно и робко. И что не прозвучал слишком грубо. Но ему смешно. И ему хочется рассказать ей всё — выплеснуть то, что накопилось в нём за целый день. С самого начала — от глупого спора с Сонгом до ссоры с леди Марией, в которой он чувствует себя ужасно виноватым.
Но Фольмару кажется, что это будет излишним — в конце концов, Лилит ему никто, он, вообще, с ней только что познакомился. Ему кажется, что это будет выглядеть отвратительно с его стороны — нагружать её своими проблемами. Отец никогда не говорил о том, что волновало его, если это не касалось кого-то ещё.
И Драхомир ничего ей не говорит.
— Сердце у тебя слишком большое, Фольмар, — задумчиво произносит Лилит. — Потому ты и ренегат.
Слова произнесены столь тихо, что Фольмару кажется, что, должно быть, ему показалось. Мало ли что может привидеться?..
========== I. Глава шестая. Вендиго. ==========
Танатоса мало что может испугать. Во всяком случае, он на это очень сильно надеется — трусы не выживают. Человек, потерявший из-за овладевшего им страха способность мыслить — мёртвый человек. Человек, потерявший контроль над собой и своими действиями — мёртвый человек.
Эти нехитрые правила мальчик усвоил ещё в ордене. Эрментрауд был не слишком хорошим наставником, пожалуй, но кое-что даже такой упрямец, каким был Тан, уяснил после всего нескольких недель в ордене. Он понял — молчать чаще всего безопаснее. Но иногда куда важнее хоть что-нибудь сказать. Это то, что называется благоразумием — умение понимать, когда что более выгодно.
Если ты боишься — значит чувствуешь вину. Если ты виноват — ты труп. Всё просто до тошноты. Возможно — нет, скорее всего, — первое время Тан боялся. Боялся, что вот-вот допустить какую-то оплошность и погибнет. Боялся, что вот-вот Эрментрауд настигнет его — в любой момент. И изо всех сил старался не показывать своих эмоций, своих чувств. Ему порой снилось ночами — вместо холодных гор и далёкого неба — как Эрментрауд обнаруживает какую-то его оплошность, как настигает его, ни о чём даже не подозревающего и… В голове всплывали самые разные мысли на счёт того, что делал с ним наставник: весьма страшные, пугающие.
Но не настиг же до сих пор.
Пусть послушник Хейден и считался в ордене упрямым, вздорным мальчишкой — наказывать его было практически не за что. Он был довольно послушен во всём, что считалось наиболее важным, он выполнял поручения, стремился обучиться всем премудростям и… Никто же не думал, что Толидо решит сбежать. Все, очевидно, считали, что у него не хватит на это смелости. Или — что в ордене ему хорошо. Какая же чушь! Если утверждение о смелости Танатоса ещё могло иметь место — мальчик считал себя довольно осторожным, — но то, что кому-то может быть хорошо в этих ужасных подвалах… Мальчик не считал жрецов такими глупцами, чтобы они не понимали этого. Большинство из них никак нельзя было считать дураками.
Мало скрывать свои чувства — Танатос понял это два года назад, — куда важнее не чувствовать вовсе. Только в таком случае можно оставаться полностью спокойным и уверенным.
— Это вендиго… — шепчет посиневшими от страха губами Йохан.
Танатосу хочется огрызнуться в ответ на эти слова. Как будто все тут считали его таким уж тупым, совсем не слышавшим легенд и прочего… Он тоже прекрасно всё знал. Просто не придавал такого значения, какое всем этим детским сказочкам уделяли другие. Он не верил во все эти глупости — в героев, в чудовищ, в демонов… Очевидно, несколько зря — некоторые из них оказались весьма правдивыми. Во всяком случае, та часть, в которой говорилось о вендиго.
Танатос не считает себя идиотом. Он тоже всё это читал и слышал. И, пожалуй, его самого едва не бросает в дрожь при мысли об этом костлявом чудовище, что пожирает людей заживо. Не трясётся он только потому, пожалуй, что ситуация кажется ему настолько безвыходной, что бояться просто бесполезно. Какой прок сходить с ума, если вендиго всё равно настигнет? Какой прок бледнеть, покрываться пятнами, пытаться сбежать, если всё это не пойдёт на пользу? Зачем вздыхать, охать и плакать, это ведь никогда не могло помочь хоть в чём-то.
Всё должно приносить выгоду. Это Танатос тоже давно усвоил.
У Хелен и без того вот-вот начнётся истерика. И её, пожалуй, даже можно за это простить — ей всего десять, к тому же, она девчонка. Евискориа — дочь жреца, она воспитывалась в столь хороших условиях, что любое ненастье должно казаться ей практически смертельным. Её можно понять. Она ещё слишком маленькая, чтобы уметь держать себя в руках. Танатос в десять тоже этого не умел — кричал, надрывался, пытался вырваться из ордена. Как оказалось — зря. Сбежать оказалось не так уж трудно — гораздо легче, чем бывший послушник себе это представлял.
— Йохан, заткнись, — отвечает барду Толидо, думая о том, что он ненавидит, когда люди впадают в панику. Тем более — когда впадают в неё так легко.
