Стены молчали, но в их мерцании ему почудился ответ: *Ты тот, кем себя делаешь в каждый момент.*
Аид покачал головой. Философские размышления — опасная территория для заключённого. Слишком легко было потеряться в них и не найти обратной дороги к рассудку.
Он сделал несколько глубоких вдохов, наслаждаясь ощущением воздуха в лёгких. Странно — здесь не должно было быть воздуха, но он дышал. Ещё одна загадка его тюрьмы, к которой он давно привык.
Эхо его дыхания отражалось от стен и возвращалось изменённым, словно кто-то невидимый дышал в унисон с ним. Иногда Аид представлял, что это дыхание зажигалки — что артефакт, в котором он был заперт, живой. Что он находится не в тюрьме, а в чреве какого-то огненного зверя.
Мысль была одновременно ужасающей и утешительной. По крайней мере, он не был бы совсем один.
***
Аид начал свой ежедневный — если это слово здесь имело смысл — ритуал. Сначала разминка: наклоны, приседания, махи руками. Тело нуждалось в движении, даже бессмертное. Без физической активности мышцы не атрофировались, но становились непослушными, словно забывали своё предназначение.
Потом — прогулка по периметру. Аид считал шаги вслух:
— Один, два, три, поворот. Один, два, три, поворот. Один, два, три, поворот. Один, два, три, поворот.
Двенадцать шагов — полный круг вокруг его мира. Всегда двенадцать, никогда больше, никогда меньше. Он проделывал это сто раз, считая круги. Сто кругов — тысяча двести шагов. Его версия марафона в клетке размером три на три шага.
— Девяносто восемь, девяносто девять, сто.
Он остановился, слегка запыхавшись. Не от усталости — его тело не знало усталости в привычном смысле. Скорее от эмоционального напряжения. Каждый круг был попыткой уйти, каждый шаг — бегством, которое никуда не вело.
Следующий ритуал — попытка ведения календаря. Бессмысленное занятие, но он продолжал его из упрямства. Аид сел в центре своей камеры и закрыл глаза, пытаясь вспомнить, сколько времени прошло с момента заточения.
— Пятьсот тридцать лет, два месяца, семнадцать дней, — произнёс он вслух. — Или пятьсот тридцать один год? Или пятьсот двадцать девять?
Числа расплывались в его памяти, как краски под дождём. Время без ориентиров теряло смысл. Он мог спать год или час — разницы не было. Мог думать неделю или минуту — результат был тот же.
Но он продолжал считать. Это помогало сохранить иллюзию того, что время ещё что-то значит.
Затем пришла очередь воспоминаний. Аид выбирал из памяти сцену — обычно приятную — и проигрывал её в деталях. Сегодня он вспомнил летний день в одном из миров, который он посетил до заточения. Зелёные поля, голубое небо, смех детей, играющих в деревне. Он почти чувствовал запах скошенной травы и тепло солнца на коже.
Потом вспомнил, как этот мир сгорел. По его вине.
Аид резко открыл глаза, прогоняя видение. Некоторые воспоминания лучше было не трогать. Они жалили острее, чем огонь стен.
— Поговорим о чём-нибудь хорошем, — сказал он вслух. — О планах на будущее, например.
Он засмеялся — звук получился горьким.
— Планы. У заключённого, которому некуда идти и нечего делать. Отличная идея.
Но разговор с самим собой помогал. Голос, даже собственный, нарушал мёртвую тишину камеры. Аид рассказывал себе истории, декламировал стихи, которые помнил, пел песни. Иногда он устраивал целые дебаты, играя обе стороны спора.
— Вопрос дня, — объявил он, поднимаясь на ноги. — Что лучше: сойти с ума от одиночества или сохранить рассудок и страдать осознанно?
— Глупый вопрос, — ответил он сам себе другим голосом. — Безумие — это побег. Рассудок — это мужество.
— Или упрямство.
— Возможно. Но если я сойду с ума, кто будет помнить о том, что я когда-то был человеком?
— А ты до сих пор человек?
Вопрос повис в воздухе. Аид не знал ответа. Века заточения изменили его — это было очевидно. Но во что он превратился? В монстра, заслуживающего своей участи? В мученика, страдающего за чужие грехи? Или просто в уставшее существо, которое забыло, кем когда-то было?
***
Память о последней попытке побега нахлынула неожиданно, яркая и болезненная. Аид почувствовал, как в груди разгорается знакомая ярость — та же, что довела его до отключения сознания.
Он помнил, как всё начиналось. Очередное пробуждение после периода забытья, осознание того, что он всё ещё здесь, всё ещё заперт. Но в тот раз что-то было не так. Стены казались... менее прочными. Пламя мерцало неровно, словно нарушился какой-то важный ритм.
Аид решил, что наступил его час.
Он начал с обычных попыток. Сначала пытался пройти сквозь стену, игнорируя боль. Огонь обжигал его, но не смертельно — Виктор Крид был слишком умён, чтобы дать ему такой лёгкий выход. Потом он попробовал копать. Пол оказался таким же неприступным, как и стены.
Затем пришла очередь потолка. Аид прыгал, пытался дотянуться до мерцающей дымки наверху, но она отступала от его рук, словно мираж в пустыне.
— Выпусти меня! — кричал он, бросаясь на стены. — Я выучил урок! Я понял! Выпусти меня!
Но стены молчали.
