Недавно по телевизору один видный медик подробно растолковал, что такое счастье. И у меня теперь будто гора с плеч: теперь я, наконец, всё понял. Нужно – при содействии врачей, разумеется, – только отыскать те самые нервные окончания, отвечающие за счастье, и наловчиться правильно их раздражать. Возможности, как мне кажется, велики. Маленькая, портативная, вроде «педерастки», сумочка с аккумулятором, желательно самозарядным – от лунного или от солнечного, к примеру, света или от вашего же смеха, чтобы сбоя не было, – тумблер и несколько сантиметров тонких проводов. Стосковался по счастью, тумблером щёлкнул, и прыгай себе на здоровье как кузнечик. А если сравнение это не в точку, если кузнечики, что вдруг докажет тот же или другой учёный-медик, скорее горемычны, чем счастливы, то и им вмонтировать такое устройство. И всем уж остальным тогда, чтобы картину общую не портили: рыбам, животным и насекомым. Вот вам и благоденствие. Вот вам и Жан-Жак Руссо… Да что там, Господи…
В какой-то период длительной бессонницы приходит радостное ощущение, что спать вовсе и не обязательно, чувствуешь себя бодрым, активным, а в голове светло и ясно, и мир вокруг тебя в чётком порядке. Этого состояния, хоть и оно, как кажется, к труду располагает, я опасаюсь больше, чем самой невозможности уснуть, слышу я в этом дурное предвестие. И ухожу поспешно в пьянку. Пью много, пью до тех пор, пока тяжкая, липкая хмельная дремота не овладеет мной прямо тут, в кресле, если я дома, а не бог весть где. И тогда мне начинает казаться, будто взвешен я в плотной жидкости, пусть будет в воде, глубиною в мой рост, ноги едва касаются ила – того настоящего, недостижимого сна, глаза мои приоткрыты и видят всё, что меня окружает, но искажённое плоскостью соприкасания двух различных сред. Желая полностью погрузиться в ил, я резко выдыхаю воздух, смыкаю веки и… но дно отвергает меня, отталкивает, и я, чертыхаясь, вылетаю на поверхность.
Конец августа. Позади работы полевые, позади и отвальные. Вернулись из разных экспедиций: я из, условно, северо-западной, Илья из крымской. Три месяца не виделись. Пьём портвейн. «777». Илья, не совсем так, но по сути похоже:
– Мораль, старичок, штука эластичная.
И позже чуть:
– В такой синтетике и дуба дашь как, не заметишь.
И вот последнее, что помню:
– Но ерунда всё это, старичок, всё как из книжки «Апокалипсис»… есть такой хитроумный еврейский учебник по диалектике.
«Вы понапрасну, сударь, на меня так разобидились. А грубые слова Вашей записки как реакция на мою устную (!) критику – дурной знак и чести Вам совсем не делают. Нетерпимость Ваша к критическим замечаниям погубит Вас.
Да пошёл ты…
Мне было лет восемь, наверное, а брату – двенадцать, но и у него к тому времени ума накопилось, судя по всему, не так много.
Висела у нас в кладовке мелкокалиберная винтовка ТОЗ-16, о которой в присутствии отца мы старались напрочь забыть, а стоило отцу уехать, тут же о ней и вспоминали. Брали винтовку и шли с ней в лес, где палили по шишкам, еловым да сосновым, и по бутылкам, которые прихватывали с собой, нагрузив ими старый рюкзак. Патроны в те годы проблемы собой не являли, стоили дёшево, и в магазине даже нам, мальчишкам, продавали их с радостью – всё выручка. Кто б и брал их, коль не мы? Мужикам на охоту ходить было некогда. Работал тогда продавцом Ваня Поротников, по прозвищу Купец, плут и пройдоха, который, товар свинцовый отпуская нам, и вопросом себя не обязывал: мол, зачем они вам, патрончики-то? «Сколько? А чё ж так мало-то? Берите больше да палите на здоровье», – и всё на этом. Стреляли мы с братом в то время уже неплохо, в пятак метров с двадцати пяти по крайней мере не мазали. Ну и ещё:
Жила в Каменске – жива, пожалуй, и по сей день – старуха Панночка, из-за лица, потравленного оспой, прозванная Рашпилем. Было у неё и ещё одно прозвище: Халдочка, но к делу это не относится, а потому пусть будет сразу и забыто. Никто Панночку не любил, кроме собак, которых та всегда подкармливала: идёт Панночка-Халдочка – за ней свора собак; бежит свора – ищи глазами Панночку. А я так думаю: и собаки её не любили. И любить её было не за что: людей ссорила, доносы на них строчила, мужа своего первого в тридцатых годах на север спровадила, второго, в сорок девятом, – на восток, а третий, при нас уже, никуда ехать не захотел, своих предшественников ждал всё как спасение, но не дождался – на воротах удавился; много подобных историй связано с Панночкой, а расскажу я эту.
Как-то летом в пустой школе с покрашенными к новому учебному году партами и полами среди бела дня кто-то выбил стёкла в окнах и заляпал пол и парты грязью, так что пришлось всё перекрашивать. А вечером того же дня, в который это безобразие случилось, прибежала Панночка в магазин и, глазом не моргнув, заявила:
– А я видела, а я ведь, бабы, знаю – кто! Чёрнозадый это, милицейский. Я его чуть за рубаху не поймала. И тот, старший, был, да убежал раньше – большой уж жеребец… меньшой один-то не полез бы. Видела, бабы, как вот вас!
