– Быват, ага, – говорит Григорий. – Как у меня давече: вертится на языке слово «хватьцапхрум-терьер», а чё за пакость такая, хошь лоб расшиби, не вспомню… но аж голова разболелась, забот ей мало. Забыть бы, и все дела, дак нет… извёлся прямо… А потом уж и допёр, когда собак кормить вышел: сосед у меня в Елисейске такой был, на фронте погиб, Сеня Жарков, дак он так своего кобеля кликал, – сказал это Григорий, взглянул на затихающую печку, поднялся, прошёл к ней, привстал на одно колено и сунул в её зев толстое полено листвяжное. И говорит оттуда, от печки:
– Хлеб всё никак не могу испечь – всё, падла, гости да гости, а гость – чтобы без пьянки, сам знашь, как гром без молоньи. – А там, на улице, собаки залаяли. – Вишь, – говорит Григорий, подходя к столу, – ещё один гость пожаловал – шатун бродит, тот, наверное, которого пастухи стреляли?.. Этот не лягет.
– Может быть, – говорит Николай. – Будет теперь тут бедокурить… А ты когда, Григорий, – спрашивает он, – домой собираешься, не скоро?
– Сёдня како число?! – спрашивает Григорий, и так, словно спохватившись.
– Пятнадцатое, – отвечает Николай.
– Ух ты, – говорит Григорий. – Смотри-ка!.. Послезавтра, значит, – говорит, успокоившись. – У парня моёва проводины… тут уж близко… на флот забирают, дак хошь медовухи надо сварить да отвезти… успет – дозрет… Водка-то нынче кусается. Смотри-ка, так и прозеваю…
– А на чём едешь, – спрашивает Николай, – на мотоцикле или на «Москвиче»?
– На мотоцикле-то куда я сунусь с флягами, – говорит Григорий. – На «Москвиче».
– А ты Надю мою с собой не прихватишь? – говорит Николай. – Мне тут ещё по путикам своим надо будет пройтись – с весны ещё не был – да, думаю, место для новой избушки на Тахе присмотреть, старая моя, в устье Суетки, нынче сгорела.
– Сжёг кто или так, от пала?
– Да нет, кто там, скорей всего – от пала.
– Ну а чё мне, – говорит Григорий, – заберу, один хрен через тебя ехать. А ты, – говорит Григорий, – сеягод опять один промышлять будешь?
– Не знаю, – говорит Николай. – Наверное – один.
– А я передохну сезонишко, не пойду нонче, ноги болят, – говорит Григорий. Сказал так и поддел пальцем бидон за дужку, и до фляги сходил, и за столом уже: – Дак чё, товаришш, ещё хряпнем?
– Давай.
А потом встал Николай из-за стола и направился к печке, у которой и бока уже порозовели.
– Пойду, – говорит. То на одной ноге, то на другой прыгая, натянул влажные ещё носки, бродни парящие обул и влез в непросохшую ещё энцефалитку. Ружьё взял, стволами вниз его на плечо повесил, поправил патронташ и говорит после: – Спасибо, Григорий.
– Да за чё спасибо-то, – говорит Григорий, место за столом покидая. – Было бы за чё. Это тебе спасибо – побеседовали… А то посидел бы, есть ещё что выпить. Тебе, может, – говорит он, – чё другое надо было, дак ты это…
– Нет, нет, – говорит Николай. – Я из-за Нади только, боюсь, что в тайге проваландаюсь – лес, может, выберу да подсочу… да пробегу, капканы проверю.
– А-а, – говорит Григорий. – Ладно, чё там, заберу, конечно. Не в тягость.
– Спасибо, – говорит Николай. И кивнул. К двери. И вышел. И тень его выпала, распласталась по мокрой траве. И собаки на крыльце. Цок-цок когтями, цепями: зум-дзум.
– Каша есть, в тазу вон – жрите, и долой с крыльца! То наповадились! Грязь тут месите мне, – Григорий так собакам, а потом дотянулся с порога до ручки дверной, дверь на себя повлёк и Николаю: – Увяжутся за тобой, быват, с цепи какая и сорвётся, дак шугани их как следует, Коля, а то и прикладом по хребту, чтоб знали… Полкан останется, а те-то вот дурные – за кем хошь побегут. Ну, ни пуха тебе… Заеду за бабой, не беспокойся, – и канул за дверью, и свет за собой загнал.
А на улице и дождя уж нет, иссяк дождь, так только: пыль в воздухе водяная, на лицо покропит – узнаешь, что сеет, а ладонью и не почувствуешь. Небо на западе в звёздах, а звёзды – как на арабском ковре: большие, яркие. И луны выход ожидается, незрима пока – где-то за кулисами, но явно не звёзд, конечно, хоть и яркие они, а её, луны, свет сочится по жилам и прожилкам исхудавших в непогоде туч. Мрак поредел. Там же, на западе, вырвались из его плена сопки, оконтурились, ограничили себя смутными ещё линиями вершин с одинокими долговязыми силуэтами лиственниц. «А там, на ковре, – думает Николай, – ещё и мавританский дворец, ещё и всадник ладный с саблей в одной руке на белом скакуне, и ещё: красавица большеглазая на коленях у всадника – то ли дочь султана всадник умыкнул, то ли наложницу его из сераля».
«Гарем велик и многочислен, – говорит Николай, – властелин пропажи и не обнаружит… если не самая она любимая, конечно».
А тонкая рука скользит по ковру, пальцы тонкие щетинят мягкий, податливый ворс, и тихий голос произносит:
«Это сестра всадника».
«Да? А по взгляду и не скажешь, – говорит Николай и ловит на ковре рукой руку. И говорит: – А ты поедешь жить со мной в тайгу?»
«А школа как? – тихий голос. – Диплом пропадёт».
«Не пропадёт, – говорит Николай. – Года два, а потом устроишься, и зиму будем проводить здесь, в городе, а лето – на пасеке».
«И ковёр возьмём?» – тихий голос.
