Проводив мужа, Катя полезла в Рунет и открыла сайт. Там был и план новой квартиры. Она посчитала площадь и ахнула: хоромы! Первая мысль была – позвать из Курска маму и подружку Аську в гости, есть где разместить. Вторая – это как же нужно теперь одеваться, чтобы соответствовать такой квартире? И третья, которую в словах не выразить, – ощущение невероятной благодарности Андрею, сделавшему своей женой, матерью своего сына, вытащившему из провинции, ведущему за руку все выше и выше, выше и выше, туда, где красивые люди живут красивой жизнью! Четвертая – Василисина модная прическа делается очень легко, если правильно подстричь челку, а выглядит просто роскошно, и надо, обязательно надо…
– Мама! – позвал проснувшийся Егорка.
– Иду!
– Мама, дай мне кефира, я больше ничего не буду.
– Это почему?
– Я потом поем. Сперва – к Шурке. Может быть, он там уже ждет. Мам, ты с папой поговори – не нужно никуда ехать. Если мы уедем, как он без нас? Понимаешь?
– Понимаю…
И качнулись качели. Только что Катя всей душой была с Андреем (и с новой квартирой, и со всеми радостями возрожденного Петербурга), а теперь она точно так же всей душой была с Егоркой. И опять резала на полоски сыр, и вскрывала упаковку спагетти, и заряжала шприц жидким клубничным джемом.
– Да постой ты! Хоть яблоко возьми! – с трудом удержав сына, Катя дала ему свежевымытое яблоко, послушала, как угасает топот быстрых ног в великоватых сандаликах, и села думать.
Требовался компромисс. Чтобы и волки целы, и овцы сыты, или наоборот…
– О Господи! – воскликнула Катя, вдруг поняв, что тут можно сделать. – Вот же дура, вот же ворона!
Она быстро переоделась в воскресное: юбка за колено, кофточка с длинными рукавами, на плечи – косынка-«сестричка». В Курске по воскресеньям всей семьей ходили в церковь. Хотя и не каждое воскресенье, но все-таки, хотя и не полностью выстаивали службу, но тем не менее. А в Петербурге пока было неясно, к какому приходу приписаться, Катя даже не заглянула свечку поставить в благодарность за взлет Андрея. Ну и как это называть?
Зная, что Егорка будет играть в том самом блоке и никуда не денется, Катя даже не стала предупреждать Марусю о своем уходе. Она выбежала из общежития и поспешила к часовенке. Эта деревянная, явно из вагончика переделанная часовенка стояла на набережной, а рядом уже росли стены каменной церкви. У открытой двери Катя быстро повязала косынку, скроенную, как давным-давно у сестер милосердия, спереди схваченную защипами, чтобы пышнее торчала, сзади – полукругом, а не уголком.
Священник был в часовне, сам протирал большой металлический подсвечник.
– Благословите, батюшка, – попросила Катя. – У меня такое дело… такая беда… и не знаю, как сказать, боюсь, подумаете, будто я спятила…
– А говори как есть, миленькая, – благословив, сказал седой и лысоватый батюшка. – Вот у меня тут лавочка, сядем, ты мне все расскажешь. С Божьей помощью разберемся.
Катя собралась с духом и рассказала.
– Вот я и думаю, может, привидение? Но ведь, если по-православному, привидений нет. Или все-таки есть? – спросила она. – И к тому же среди бела дня. Только, батюшка, не говорите, что это нечистая сила, а то, сами понимаете…
– А я и не говорю, – помолчав, ответил священник. – Есть много такого, что мы объяснить пока не можем. А Господь нам этих тайн не открывает. Но, миленькая, вот что я могу сказать: если допустить, что является чья-то душа, то это душа покойника, неотпетая, и просит, чтобы отпели. Такие случаи бывали.
– Поесть она просит, то есть он, Шурик. И что же теперь делать? Если общежитие разрушат, что с ним будет?
– С ним все плохое, что могло быть, уже случилось. Ты подумай, если в виде дитяти душа является, значит, именно ребеночку она принадлежала, или он – ей. Кабы дитя уцелело, выросло, когда-нибудь потом скончалось, то душа бы представилась вам человеком в годах. А то ребенок. Нет его больше, миленькая. А отпеть – отпою.
– А если этот Шура некрещенный?
– Знать мы этого не можем, и ты мне об этом даже не говори. Тогда многие детей тайно крестили. Так что отпою – и больше он вам являться не станет.
– А куда же подевались спагетти, и сыр, и сметана?
– Этого я знать не могу. Ты все боишься, что я сейчас бесов всуе поминать примусь. А не буду… – батюшка вздохнул. – Это Питер, в нем всякое творится. Все вместе увязалось, и праведность, и соблазны. Хотел бы я только знать, насколько запаса той давней праведности хватит…
– Сколько я вам должна, батюшка? За отпевание?
– Господь с тобой, миленькая. Какие тут могут быть деньги? Я ведь сам питерский, у меня матушка моя блокадницей была. Сестры умерли, она жива осталась. Да спрячь ты карту, сказал же, денег не возьму.
– Что же мне сыну сказать?
– Так и скажи, отец Леонид взялся Шурика отпеть. Объясни ему прямо, как есть, а то нынешние родители все деток берегут, про смерть им не рассказывают, и растет такой ангелочек – даже не подозревает, что смерть на свете бывает. Ты помолись, Господь вразумит, как с сыном поговорить.
