Ответа она не дождалась. Зато в комнату заглянул Марчук.
– Ты что тут делаешь в такое время? – спросил он.
– А ты?
– Покурить вышел.
– Ну и мне не спится.
– Понятно. Хочешь сигарку? У меня там порто португезо, вроде ничего.
– Хочу.
– С Андрюхой поцапались?
– Нет… Просто как-то не по себе. Саш, что тут раньше было?
– Рабочее общежитие.
– А раньше?
– Вот уж не знаю. Эти корпуса построены в тридцатые годы. Обуховский завод ведь в войну работал на фронт и сам был вроде крепости, его можно было оборонять. У меня тут прабабкин брат слесарем был, и прабабка тут комсомольским секретарем… Ее брата звали Сергей Петрович, он на Дороге жизни погиб. Обуховцы ведь эту Дорогу жизни строили…
– Что это такое?
– Катюша, ты вообще ничего не знаешь про ту войну?
– В школе проходили…
– Значит, ничего. Ну ты хоть в Рунете посмотри, введи в поисковик «Великая Отечественная, Ленинград». А здесь, в общежитии, заводчане жили, молодежь. Нарочно сюда перебирались, чтобы на завод ходить недалеко было.
– И дети?
– Детей, конечно, старались отправить по Дороге жизни… Катюша, я ведь не Рунет, я не так много знаю. Дорога была опасная, так ведь и в городе в блокаду было не легче, столько народу голодной смертью умерло…
– И дети?
– И дети, конечно. Им хлебный паек полагался – сто двадцать пять граммов, вот такусенький кусочек.
– Это как?..
– Это в день. Ладно, не будем об этом. Прабабка моя тут умерла. Сына отправила на Большую землю, моего деда то есть… И померла. А прадед на войне погиб.
– Сто двадцать пять граммов в день? А еще что?
– Немного крупы давали раз в месяц. Если мама или бабка были шустрые, могли за одежду что-то выменять на черном рынке.
– Они же кушать просили, маленькие!.. – и Катюша разрыдалась.
Марчук с большим трудом увел ее на второй этаж.
Утром она молча отдала Егорке все запасы спагетти.
– Там что, только такие маленькие дырочки открываются? – спросила только.
– Иногда больше бывают, в целый сантиметр.
– А она, эта стенка, пленка, не знаю что… она какая?
– Немножко тянется.
О том, что папа не должен знать, больше не было сказано ни слова.
Егорка вернулся печальный: сколько ни ждал, ни звал, Шура не появился.
– Попробуем завтра, – сказала Катя. – Как ты думаешь, если я ночью туда пойду, он ко мне выйдет?
– Мам, я же не знаю, как эта система действует, – совсем по-взрослому ответил сын.
Андрей уходил рано, приходил поздно, взбудораженный, радостный – он знакомился с новыми людьми, делал нужное дело, получал от начальства знаки одобрения, и по партийной линии дождался благодарности.
– Все ради вас, все ради вас! – говорил он жене и сыну. – Катюш, когда ты Егора к профессору поведешь? Я все, что нужно, сделал.
– Я жду письма со дня на день.
– Если до пятницы не будет, я весь Петербург вверх дном поставлю!
И действительно, в пятницу письмо не пришло, зато в понедельник Катю отыскал администратор «Малыша», долго извинялся, велел приезжать во вторник с самого утра. Похоже, Андрей не просто хвастался, говоря о своих служебных достижениях, он действительно лез вверх с упорством, трудолюбием и аккуратностью провинциального парня, давшего слово завоевать столицу.
За это время удалось встретиться с мальчиком Шурой трижды. Катя нарочно резала на узкие и длинные полоски ветчину и сыр, взяла в аптеке шприцы, отвинтила иголки, зарядила шприцы сметаной. Что еще можно сделать, она пока не придумала. Егорка, косясь на дверь, докладывал ей, как удалось найти новую дырочку, сколько она продержалась, возвращал шприцы, которые нужно было снова заряжать. У них была общая тайна – как это ни печально, одна на двоих, для третьего члена семьи совершенно лишняя.
Осознать реальность или мистичность ситуации Катя даже не пыталась, ей достаточно было знать, что там, за мембраной, голодный ребенок.
В среду вечером Андрей вызвал ее с Егоркой на Невский. Туда же приехали Марчуки и Кузьмины.
– Маркарян договорился с Фридманом! Подключился Осинский, профком одобрил, – весело рассказывал жене Андрей. – Потом мы подали проект наверх, определились с новыми сроками, надо было это еще увязать с автоколонной Кручинина, ну мы подняли народ, выдвинули встречное предложение…
Катя решительно ничего не понимала. Пока Маруся не кинулась ее целовать.
– Катечка, рыбонька, ура, дождались! На выходных и переедем!
– Куда переедем? – спросила ошарашенная Катя.
– Да в новые квартиры же! Сашок, а ты чего молчишь? Тебе этой халабуды жалко?
Халабудой Маруся назвала свой блок в общежитии, который сперва казался ей царскими хоромами.
– Марусь, ну ты что? Я тоже ошалела! – вступилась за соседа Наташа Кузьмина.
Кузьмины приехали из Астрахани, где оставили хорошую квартиру, и общежитие они, понятное дело, невзлюбили.
– Сейчас мы это дело отметим, – продолжал радовать Андрей, – а завтра все дружно едем смотреть новые квартиры.
– Так мы же уже смотрели, – удивился Саша.
– Марчук, ты что, не понял? Мы, все четверо, и Мирзоев тоже, получаем квартиры в «Невских зорях»!
– Андрюха, ты сдурел?! Как это тебе удалось?
– Не спрашивай!
– В «Невских зорях»? – переспросила Наташа. – Ой, это же, это же…
