Значит, с ней встречаться нельзя. Хотя, что значит «нельзя»? Если об этом уже написано, значит, он так или иначе попадет в квартиру Горской. А там его будут ждать с распростертыми объятиями.
И чем же, интересно, все кончится?
«По одной версии, Блюмкин перед казнью воскликнул: “Да здравствует товарищ Троцкий!” По другой – запел: “Вставай, проклятьем заклейменный!”»
Яков криво усмехается. Красиво, но глупо. Потом перечитывает еще раз. Ага, значит, все-таки «по одной версии – по другой версии». Хоть в чем-то право выбора – с какими словами умирать – за ним сохранили. А может быть, не только в этом? Раз уж невозможно помешать тому, что написано в книге, почему бы не попытаться изменить то, что в ней написано? Зачеркнуть? А поможет ли? Ведь не зря говорится, не вырубишь топором. А что если дописать «по третьей версии»? Что он, в конце-то концов, теряет? И коль пошла такая пьянка, приписать нужно что-нибудь гордое и героическое.
Яков подходит к письменному столу и достает из чернильницы перо, затем склоняется к книге и старательно, каллиграфическим почерком, как учили в одесской Талмуд-торе, пишет на свободном месте: «Согласно еще одной версии, расстрел Блюмкина был инсценирован ОГПУ, а сам он с секретным заданием отправился на Дальний Восток, откуда перебрался в Германию, выдавая себя за немецкого аристократа…»
Генриха? Или Отто? А если еще вычурней – Макса Отто? И обязательно добавить «фон» для пущего аристократизма.
«… Макса Отто фон…»
Черт, какую бы фамилию посмешнее придумать?
Яков распрямляет спину и долго смотрит в окно, рассеянно насвистывая мелодию неизвестно где и когда прицепившейся к нему песни: «Ду трахтнет ас ди регес штелс цу оп…»[1]
– Володя, тебе нужно остаться в Москве, – сказал Алексей. – Новосибирск подождет. Я понимаю, это твой любимый город, да и мой тоже, но… но тебе нужно остаться.
Сквозь стеклянную стену аэропорта виднелась взлетная полоса, на которую садился пассажирский стратоплан. Боголюбов невольно залюбовался красивой машиной, рядом с которой «Аны», «Илы», «Боинги» и даже «Ту-144» – сенсация Ле Бурже пятилетней давности – казались бочками с крыльями.
– Пойми, дело не в том, что мне грозит отставка, – продолжил Кузнецов, – это здесь вообще ни при чем…
– Я знаю.
– И все же полетишь?
– Да.
– Пленум через неделю, Володя. Я говорил, что на моих замов выходили люди из КГБ?
Боголюбов широко улыбнулся и прямо посмотрел в тревожное лицо друга.
– Думаешь, я убегаю от проблем?
– А что, нет? Выглядит именно так.
– Вот и отлично! Может, это успокоит слишком ретивых.
Боголюбов вновь смотрел на взлетное поле. Приземлившийся стратоплан уже скрылся из вида. «Скоро должны наш подать, – мелькнула мысль, – через пару часов буду в Академгородке».
– Надо играть на опережение, Леша. Я тут кое-что задумал, – он подмигнул, – небольшая конференция региональных руководителей в преддверии пленума. Соберу сибиряков, да и не только, покажу им наши достижения.
– Неплохая мысль, – проговорил Кузнецов. Тревога в его голосе сменилась задумчивостью. – Значит, едешь вербовать новых сторонников.
– Именно. А московские интриги… На этот счет у меня есть ты!
Рассмеявшись, Владимир хлопнул друга по плечу. Оставшееся до посадки время Боголюбов объяснял Алексею детали своего плана. «А ведь может получиться, – думал Кузнецов по дороге в Москву, – если промышленные регионы поддержат нас. Средмаш, конечно, нам не переманить. Но первые секретари крупных городов на нашей стороне: Ленинград, Киев – это точно…»
