– Пару недель назад вы друг с другом почти не разговаривали, а теперь на пару школу прогуливаете и вообще не разлей вода. Это здорово, я ничего не говорю, но что случилось-то?
Николас вздохнул.
– Просто решил, что пора постараться.
– Врешь! Господи, ты же врать-то совсем не умеешь!
Я усмехнулся, и Николас обжег меня сердитым взглядом.
– Я тебе перезвоню, ладно? – сказал он и уже занес палец над красной кнопкой.
– Ладно-ладно, брехун! Я тебя люблю!
Николас нажал на кнопку, и в машине стало тихо. Он снова сердито посмотрел на меня, и я постарался подавить улыбку.
– Ничего смешного, – сказал Николас. – Терпеть не могу что-то от него скрывать.
– Так зачем скрываешь?
– Просто… Ни к чему вмешивать его в семейные дела, – ответил Николас. – Он понимает.
– Давно вы встречаетесь? – спросил я.
– Два с половиной года.
Я заморгал.
– Вот это да.
Угол рта у него дрогнул в улыбке.
– Да, это обычная реакция.
– Это что же, выходит, с пятнадцати лет? И с тех пор не расставались?
Он кивнул.
– Он видел во мне все самое худшее, и это его пока не оттолкнуло.
Эти слова затронули у меня что-то глубоко в душе, и я знал, что это чувство теперь нескоро пройдет.
– Это… здорово, должно быть.
– Во всяком случае, делается не так страшно жить в этом мире.
Я отвернулся и стал смотреть в окно. Как повернулась бы моя жизнь, если бы у меня было что-то такое в мои пятнадцать? В школе я был изгоем, почти ни с кем даже не разговаривал. Чаще всего просто сидел за школой, смотрел, как листья падают с деревьев, и ждал звонка. Что изменилось бы, если бы мне было с кем ходить вместе на переменах, было к кому прибежать, когда страшно дома? Может, тогда я не бросил бы школу в шестнадцать лет, не убежал бы из дома и не очутился бы здесь – без имени и без собственного прошлого.
Я стал представлять себе лицо этого воображаемого кого-то, и это было лицо Рен.
Николас ткнул меня в плечо:
– Эй, гляди.
Я повернул голову и увидел, что он показывает вперед. Джессика свернула с автострады.
Она стала петлять по каким-то узким дорогам, за ее машиной вилась оранжевая пыль. Наконец она остановилась на парковке, где стояло несколько столиков для пикников и знак: «Смотровая площадка». Издалека мы видели, как она сидела в припаркованном автомобиле и смотрела на бескрайнюю пустыню.
В окно били горячие косые лучи заходящего солнца, а меня вдруг пробрала дрожь. Я сам не понимал, почему. Тело почувствовало, что это значит, раньше, чем это дошло до сознания.
Николас вдруг завел машину и резко развернулся в обратном направлении.
Только тут я понял, зачем Джессика совершает эти паломничества в самый пустынный уголок пустыни, зачем сидит там и смотрит неотрывно на бесконечное море бесплодного оранжевого песка.
Она знает, что лежит где-то там, под этим песком.
До самого дома мы с Николасом молчали. Даже когда по пути он остановился у обочины, и его вырвало. Мы оба понимали, что видели только что, и оба не хотели говорить об этом вслух.
Мы только что были вместе с Джессикой у могилы Дэнни.
Николас высадил меня возле дома и тут же уехал снова – к Ашеру. Наверное, если бы у меня был кто-то, рядом с кем мне делалось бы не так страшно жить в этом мире, я бы тоже хотел сейчас быть с ним. Я вошел в дом, ничего не видя перед собой, погруженный в лихорадочные мысли, и столкнулся с выходящей Лекс.
– Ой, Дэнни, а я как раз… – Она осеклась, провела мне ладонью по щеке, повернула голову, чтобы заглянуть в глаза. – Эй, с тобой все в порядке?
От этой заботы мне вдруг захотелось плакать. Или разбить что-нибудь.
– Да, – сказал я. – Просто устал.
– А я собиралась уходить, – сказала она. – Миа ночует у Элеоноры, я и решила встретиться с подружками. Побудешь один, ничего? Я могу остаться, если хочешь.
– Все нормально. Развлекайся.
Она внимательно посмотрела на меня.
– Точно?
Мне вдруг очень захотелось, чтобы она осталась. Больше всего на свете захотелось. Мы бы сидели в игровой, смотрели сериалы, ели попкорн, и все было бы как раньше. Стоило мне только попросить.
– Нет, – сказал я. – Поезжай.
– Ну ладно, если что-то нужно будет, звони! – Она поцеловала меня в лоб и ушла.
Весь вечер я бесцельно слонялся по дому. Не мог сосредоточиться ни на чем дольше чем на минуту-другую. Тело мертвого мальчика – теперь уже, наверное, один скелет в лохмотьях ткани – то и дело вставало перед глазами.
Брошенное в наспех вырытую могилу в песке, где его, может быть, раскопали какие-нибудь хищники, растерзали в драке койоты и птицы-падальщики. Все это сделалось теперь чудовищно реальным. Игра закончилась – от ужаса перед тем, что я здесь делаю, мутилось в голове. Это была жизнь настоящего, живого мальчика. Смерть настоящего, живого мальчика. Я вспомнил улыбающегося мальчишку с бейсбольной карточки, спрятанной в наволочке наверху, и представил, как он лежит, холодный, неподвижный, и не дышит, как его тело выбрасывают, словно мусор какой-нибудь. Если рассуждать логически, это должно было случиться с ним, а не с Дэнни.
Я не мог больше оставаться в этом доме.
