– Хотя это неправда. Я обижалась. Надолго затаила страшную обиду. Ты больше не мог читать мои письма, поэтому пропустил все те, где я спрашивала, куда ты исчез. И почему. И те, где я обзывала тебя лжецом, а то и похуже. Решила, что ты рассказал все эти небылицы, чтобы выкрутиться. Я очень сердилась. Постоянно задавалась вопросом, как меня угораздило купиться на такую чушь. Считала себя дурой из-за того, что поверила тебе. – Она говорила искренне, от всего сердца, и от этого слова били вдвое больнее. – Честно говоря, я ненавидела тебя, и это чувство отступило лишь пару часов назад. Столько раз я обещала не раскрывать твою легенду, относиться к тебе как к родному, не пользоваться дурацким дневником… Несколько лет назад снова обратилась к психологу и поняла, что все эти годы во мне накапливались злоба, гнев, ярость, и всем этим чувствам требовалось найти выход. Вот почему я нарушила слово. Взяла твой дневник, и все заметки превратились в идею для видеоигры. Я украла их, притворяясь, что придумала все самостоятельно. Взяла твой мир и создала на его основе нечто новое, способное показать, насколько я зла на тебя за все содеянное. За то, что ты не лечился от ПТСР. За то, что навязывал мне футбол. За то, что годами не мог понять, кто я такая на самом деле, и хотел, чтобы я была не собой, а кем-то еще. За то, что исчез, когда показалось, что ты наконец-то понимаешь меня…
Она помолчала, сделала глубокий вдох и задержала дыхание на добрых десять-пятнадцать секунд.
– Так что да, я обижалась. Даже ненавидела тебя. И теперь жалею об этом.
– Понимаю, – машинально ответил Кин.
Ему были знакомы эти чувства, ярость и кипучий гнев, который он никому не показывал – ни Пенни, ни Маркусу, ни оказавшейся теперь рядом Миранде. Бурлила в нем ядовитая злоба, направленная на бюро за решение, принятое вместо него, вместо них всех, вопреки протестам Кина. Умом он понимал, зачем это сделано, но душой принять не мог – так же, как Миранда, чьи эмоции не требовали оправданий.
И все же при сопоставлении эти две ситуации каким-то образом уравновесили друг друга. Все это было неправильно, но теперь обрело смысл.
– Да, понимаю.
– Пап, ты меня слышишь? Прости.
На плечо ему легла теплая ладонь, крепко и незыблемо, несмотря на неровности дорожного полотна.
Кин жалел о множестве упущенных моментов взросления Миранды, о том, что не сумел разделить с нею жизненные вехи, маленькие победы, взлеты и падения. Но с тех пор, как бюро возвело стену между ними, больше всего Кин хотел не узнать дочь получше, а добиться ее прощения. Его защитный панцирь раскололся. Кин продолжал сосредоточенно смотреть на дорогу, но свет фонарей и автомобильных фар расплывался в мокрых глазах, и моргать приходилось чаще обычного.
– Спасибо. И ты меня прости. Но я рад, что мы наконец честны друг с другом и смогли поделиться всем, что у нас на душе.
Он кивнул себе и подумал, что тяжесть руки на плече служит противовесом эмоциональной разрядке, сбросившей груз с плеч отца и дочери.
– Мы почти на месте, – сообщила Миранда. – На следующем перекрестке налево и вверх. Ориентируйся на свет.
За поворотом начался извилистый подъем длиной примерно в четверть мили, а за ним – кирпичная стена с открытым входом.
– Все нормально, – сказала Миранда. – Здесь открыто до полуночи.
Глаза Кина привыкли к освещению, и буквы над воротами сложились в слова.
«Мемориальное кладбище Окленда».
Поеживаясь от холода, Кин и Пенни стояли в стороне, в десяти футах от Миранды, преклонившей колени у могилы Хезер. Ветер доносил неразборчивые фрагменты ее слов, и нельзя было понять, то ли она прощается, то ли объясняет, в чем дело.
Или и то и другое.
– Я в курсе, что постоянно спрашиваю о том, как ты, – сказала Пенни, сверкнув глазами из-под козырька бейсболки.
Чтобы не засветиться в системах видеонаблюдения, они сохраняли инкогнито – головные уборы, мешковатые куртки, глаза в землю везде, где могла стоять камера, – но взгляд Пенни легко прожигал весь этот камуфляж.
– Скажи, ты в норме? Если нет, ничего страшного. Ведь это была…
Минуту или около того Пенни обдумывала следующую фразу.
– …В смысле, вы были женаты, и что-то чувствовать вполне естественно. Не сдерживайся из-за меня. Ты имеешь право побыть человеком.
Миранда встала. Ее плечи покачивались в такт с неразборчивыми словами. Наконец она обернулась и помахала рукой: подойдите.
– Я прихожу сюда только раз в год. В ее день рождения, – сказала Миранда, когда Кин и Пенни встали рядом. – Незадолго до смерти она запретила мне становиться одной из тех, кто разговаривает с надгробиями. Сказала, что незачем сотрясать воздух ради праха и мертвых костей, поэтому я никогда с ней не разговаривала. Просто приносила цветы.
Хотя Кин не раз предупреждал, что желательно смотреть вниз, она подняла лицо к небу. На губах у нее застыла мечтательная улыбка.
– Но сегодня цветов у меня нет, и сейчас я поговорила с ней. Тебе тоже не помешает, ведь у тебя не было возможности попрощаться.
– Думаешь, она нас слышит?
