Через два часа человек захотел есть. Организм, который лихорадочно залечивал смертельные раны, перестраивал организм, требовал пищи, требовал «строительного материала», поглощая все резервы, что были заложены при жизни. Регенерация не была такой же, как при жизни, мозг не работал так, как прежде, и не мог управлять процессами с прежней невероятной эффективностью. Мозг управлял лишь теми процессами, которые изначально служили выживанию, выключив все, что, по его мнению, к нему не относилось. По большому счету, от мозга осталось его жалкое подобие, пуля, которая пробила череп, ударной волной нанесла ему такие разрушения, что обычный человек давно бы скончался прямо на месте, не создавая никаких проблем патологоанатому. Но этот случай был совсем другим.
Когда голод стал частью инстинкта, тот приказал: «Ищи пищу! Иди на запах!»
И тогда человек без имени развернулся и побрел туда, откуда вкусно пахло печеной картошкой, туда, где возле ларька «Веселая картошка» стояли три машины с еще более веселыми, чем картошка, парнями и девчонками.
Эти ребята по сути своей не были совсем уж законченными подонками. Так, «мажоры», выехавшие покататься со своими подругами. Да и мажорами их назвать нельзя, какие они, к черту, мажоры? Мажоры в это время суток тусуются где-нибудь в пафосном ночном клубе, разбрасывая направо и налево папенькины деньги, у этих денег хватало только на бухло, на бензин для тюнингованной «Приоры», ну и на картошку, печенную в микроволновке и нашпигованную сомнительного качества салатиками, очень хорошо сочетающимися с отравой из металлических баночек. И деньги не папенькины… или не всегда папенькины. Работают, чего уж там. Автослесари, продавцы, электрики – кого только нет. Нормальная тусня, свои пацаны, в натуре. И с судимостью есть, и просто на папиной машине. На автотусню еще рано, можно и пожрать, почумиться, музон послушать!
Да нормальные так-то ребята, только вот бомжей не любят. Ну просто-таки ненавидят. За что? Да кто знает… может, видят в них самих себя, лет эдак через… много. Или немного. Начни колоться, бухать – как сосед Витали или как пацан из соседнего дома – и ты легко станешь таким, как этот опустившийся урод, который тянет к тебе руку и хрипло требует: «Дай! Хочу есть! Дай!»
Они не сразу начали его бить. Вначале смеялись, дразнили, протягивая к нему руку, в которой лежал пластиковый бокс с восхитительно пахнущей картошкой, потом начали отталкивать, пихая в грудь ногами и руками, стараясь не пачкать руки, затем начали материться, выбирая выражения покруче, не обращая внимания на своих девчонок. Впрочем, девчонки могли завернуть ругательства и посложнее, так что ничуть не удивились и лишь возмущенно загалдели, когда парни начали пинать бродягу.
Пинали не сильно – так, поучить наглеца. Не сильно – до тех пор, пока тот в очередной раз не упал – как раз на белую «Приору» Виталика, любовно вымытую своими руками (на мойке поцарапают!). Притом своей поганой спиной снес водительское зеркало – не совсем снес, просто загнул, но какого хрена?! Покуситься на святое, на «тачку»! Какой нормальной пацан это потерпит, да еще и от мерзкого бомжары?!
Если бы бродяга был стариком – седоволосым, морщинистым, дряхлым – скорее всего, ему все это сошло бы с рук. Но бомж был молод, высок, только двигался как-то странно, дергано, будто обкуренный или обколотый, как зомби из пиндосского сериала. Ну а раз молодой борзеет – тогда получай!
Виталик пинал бомжа уже всерьез, остервенело, яростно, забыв о том, что едва избежал реального срока по «хулиганке». Стоит сейчас появиться ментам – и каюк! Загребут, припишут нарушение режима, и «условняк» превратится в три года у параши! Но ярость застила разум, глаза накрыла пелена, и даже подружка, Ленка Никифорова, повисшая на плече, не могла его остановить! Да и что она сделает против девяностокилограммового парня, который совсем даже не чужд «качалке»? Крепкие руки, дубовая голова, как говорил мастер Семен Михалыч. Простой парень из Подмосковья, не хуже и не лучше многих – таких же, как он.
Толкнул Ленку – чуть не упала, заголосила. Повернулся к ней, обложил – пока обкладывал, бомж умудрился подняться, и снова: «Дай! Еду – дай!»
Виталик примерился, перенес вес на носок правой ноги, развернулся для хлесткого удара, способного своротить челюсть любому, не только придурку в дурацком плаще, и выстрелил натруженным кулаком, из-за которого как раз едва не загремел на нары. (Выбил зубы одному черножопому – а не фиг шататься, где ни попадя! И замечания делать пацанам!)
Кулак уже предвкушал хруст хрящей, ноющую боль от соприкосновения с черепом наглеца, ощущения горячей мокроты, но ничего этого не получилось. Вместо того носитель зубодробительного кулака вдруг поднялся в воздух, перевернулся вверх ногами и рухнул на пыльную плитку, уложенную по приказу ненавидимого «настоящими москвичами» Собянина, исчадья ада, заполонившего своей плиткой всю столицу и не дающего москвичам жить так, как они хотят.
