Разрушение ради разрушения – глупость несусветная, лишний расход магической энергии, которой у него хоть и непрерывный ручеек, но ручеек довольно-таки тонкий, и на восстановление запаса магии потребуется время. Не лучше ли выпустить щупала и влезть в мозг хитрого, но не защищенного от магии механического «организма»?
Попробовал. Все получилось. Слава богам!
– Сейчас пойдем, найдем гостиницу, устроимся – мы без паспортов, но денег дадим! А что?! От денег-то никто не откажется! Вымоемся, ляжем спать, а утром… утром будем уже думать, что делать! Но вначале поедим, правда? Купим жрачки дорогой, самой дорогой! Икры хочу. Я уже забыла, когда ела икру! Пойдем в какой-нибудь супермаркет – они и ночью работают, накупим всего! Кстати, телефоны нам купим! Хмм… а карту-то ночью не купишь… да плевать! Что захотим, то и купим! Все банкоматы наши! Правда ведь?!
– Правда, – бесстрастно сказал Охотник, прислушиваясь к вою сирены где-то далеко-далеко, там, откуда они пришли. Полиция. На пожар? Или к банкомату?
– Аня, у банкомата есть какая-нибудь защита? Кто-нибудь мог нас видеть, когда мы снимали деньги?
– Черт! Ох, черт! – вздрогнула Анька и тоже прислушалась. – Сирена! Валим, Юра! У всех банкоматов телекамеры! Если у банкомата сработал сигнал тревоги – щас сюда летят менты! А на камере остались наши рожи! Валим, Юра! Вот же я дура, забыла!
Они бежали, держась за руки, Охотник чуть впереди, Анька за ним, влекомая сильной рукой спутника. Позади завывали сирены – не одна, несколько. К ним добавился и рев пожарной сирены – о чем задыхающаяся Анька тут же сообщила Охотнику.
Нужно было побыстрее выбраться из зоны возможного обнаружения, и Охотник интуитивно это понимал, как никто другой. Охотник всегда может стать дичью – на каждого охотника есть свой охотник, это знает каждый зверь, это заложено в инстинкте, потому инстинкт погонял, требовал: «Беги! Скорее! Как можно дальше! Беги! Беги! Беги!»
И он бежал.
– Сдавайтесь! Вы окружены! Сопротивление бесполезно!
Голос ревел, громыхал, и Анька невольно зажала уши, повизгивая от страха. Ей не было просто страшно. Ей было ОЧЕНЬ страшно!
– Юрочка! Сделай что-нибудь! Юра, Юра!
Анька вцепилась в руку спутника, как в спасательный круг. Ладонь была знакомо-твердой, будто из камня, и вселяла надежду.
Надежду – на что? На светлое будущее, на красивую жизнь! На жизнь – вообще! Какую угодно, но жизнь! Пусть даже в поганом подземелье, среди крыс, но – жизнь!
Они наткнулись на группу заграждения минут через пять после того, как услышали сирены полиции. Как полицейские вычислили местонахождение беглецов – известно только им. Но когда Охотник и Анька показались из-за угла, их встретил плотный автоматный огонь, и только мгновенная реакция мутанта спасла парочку от немедленной смерти. Он успел не только отбросить Аньку назад, едва не переломав ей кости, но и сам ушел из-под огня, почти не получив ранений – глубокая борозда на предплечье и сорванный клок волос не в счет. Это даже не ранения, а так… как о сучок поранился.
Мир сузился до тесного дворика, в который Охотник и Анька успели вбежать. Обычная пятиэтажка, чудом сохранившаяся до нынешних времен, пыльная, видавшая виды, она обставилась небольшим сквериком с детской площадкой посередине и упорно не хотела признавать, что лучшие ее годы давно позади и пора уступать место новым домам – многоэтажным, красивым, пафосным – как и вся нынешняя жизнь. Здесь жили внуки и правнуки тех, кто когда-то вселялся в новые, пахнущие обойным клеем квартирки-клетушки, да приезжие со всех уголков страны, не имеющие возможности купить либо снять квартиру поближе к центру, там, где освобожденные от чада шаурмы и чебуреков красуются гордые строения при входе в Московский метрополитен.
Скверик простреливался насквозь, и если бы не трансформаторная будка и не стройные ряды мусорных баков, Охотник с его пассией давно бы отправились на тот свет, получать новое место назначения в каком-нибудь из запасных тел, предназначенных для наказания грешников.
Вряд ли бы они удостоились хорошего тела, скорее всего, их ждала бы судьба бродячей кошки и гончего пса, больного собачьей чумой. Анька не строила себе иллюзий – за все, что творим в этом мире, обязательно нужно будет заплатить, и если плату не требуют сейчас, когда-нибудь ее взыщут вдвойне.
Сейчас Анька уже ни на что не надеялась. Все розовые мечты, все счастье обретенной любви к мужчине ушли куда-то далеко-далеко за горизонт, оставив вместо себя лишь глухое отчаяние, горечь и черноту, накатывающую на воспаленные от слез глаза. Сейчас даже ее волшебник ничего не мог сделать. Он лишь сидел с каменным лицом, глядя перед собой куда-то вверх, в космос, и будто не слышал, что ему советует гремящий с небес голос.
Не отвечал Юра и на вопросы Аньки, на ее истеричные и жалобные стоны-стенания, перемежаемые всхлипами и тычками в плечо спутника. Он будто отключился, похожий на статую Будды, только без загадочной улыбки, присущей всем изображениям божества.
– Юра! Да Юра же! Сделай что-нибудь! Да мать-перемать!
