О своём романе с американкой он рассказал только отцу. Однажды они вдвоём, на крошечной кухоньке в Калининграде, распивали коньяк, добытый с колоссальным трудом (шла антиалкогольная кампания). Владислав Дмитриевич усмехнулся: «Ты повторяешь мои ошибки», – и рассказал историю своей любви с болгаркой Марией. «Да только я уже был в те годы совсекретным сотрудником королёвской фирмы, а она, как мне кажется, шпионкой». Юра не поверил: «В ваши времена любой иностранец считался шпионом. А вообще ты, папаня, оказывается, гигант».
– Да, – сказал тот с запьянцовской гордостью, – не только твоей мамане было к Провотворову в койку прыгать.
– Учёные, кстати, установили, – сказал Юра, который, как всякий журналист, читал много и бессистемно, – что люди часто влюбляются именно в тех, кто наиболее далеко от них отстоит – в географическом смысле. Например, эскимос сходится с африканкой. Русский с американкой. Так, утверждают, человечество ДНК свою разнообразит, близкородственные браки исключает.
– Да, и правда, – восхитился отец, – возьми даже меня с твоей мамашей: между нашими отчими домами больше четырёх тысяч кэмэ по прямой – она из Воронежской области, я с Южного Урала. Вот поэтому, оказывается, ты у нас такой удалый молодец получился… Но ты, парень, поосторожней, смотри, с этой Клэр.
Иноземцев-младший только рукой махнул: «Шпиономания в прошлом! Да здравствует Горбачёв и его новое мышление!» Однако с папаней насчёт своего «космического» материала и его публикации за границей всё ж таки посоветовался – не мог не посоветоваться. И тут то ли коньяк сказался, то ли за те полгода, что прошли с их первого разговора о статье, границы гласности раздвинулись гораздо шире, но папаня только благодушно махнул рукой: «Делай, как знаешь».
Но скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.
Наступил год восемьдесят восьмой. В феврале Клэр умотала к себе домой, за океан – в том числе для того, чтобы, как она говорила, пристроить статью. Перед её отъездом Юра, словно бы не всерьёз, играючи, заполнил заявку на грант в американской аспирантуре. Заполнил – и забыл.
Да и Клэр об этом не напоминала. Раз позвонила, сообщила: материал на космическую тему, в принципе, в редакции понравился, но там потребовали больших правок и сокращений. Ни электронной почты, ни даже факсов тогда не существовало. Не действовал, разумеется, в СССР ни «ди-эйч-эл» с «ю-пи-эсом», ни прочая ускоренная почта. Правки они осуществляли по телефону – звонила, разумеется, из своего Нью-Йорка Клэр. Потом она старательно вычтет стоимость того межгорода из части его гонорара. А в мае от Клэр вдруг пришли потрясающие известия: что, во-первых, она добыла ему грант – аспирантуру в едва ли не самом фешенебельном, нью-йоркском Колумбийском университете и, во-вторых, их совместная статья о российском космосе выйдет в журнале «Тайм» летом восемьдесят восьмого года. Гонорар составит, на двоих, пять тысяч долларов.
В ту пору слово «доллар» уже начало произноситься с придыханием. Сумма даже в двадцать баксов казалась грандиозной. А иноземная жизнь, особенно в Соединённых Штатах, представлялась подобием райского сада.
Загранпаспортов покамест на руках ни у кого из советских людей не было. Их выдавали по особому распоряжению в случае зарубежных командировок, а также редчайших туристических вояжей или эмиграции – в основном, в Израиль. Последняя нарастала с каждым годом. По этому поводу ходили анекдоты: «Еврей – не национальность, а средство передвижения». Или другой, ставший своего рода паролем тех времён: «Человек уезжает из СССР на постоянное место жительства за кордон. Везёт с собой попугая. Пограничник ему в аэропорту говорит: «Вывоз животных из страны запрещён, можно только чучелом или тушкой». И тут попугай кричит человеческим языком: «Как угодно! Хоть чучелом, хоть тушкой, лишь бы скорей отсюда!» После этого выражение «хоть чучелом, хоть тушкой» стало в стране всенародной присказкой. Но пика эмиграция в восемьдесят восьмом ещё не достигла, максимум придётся на девяностый – девяносто первый годы, когда из СССР выедут сотни тысяч евреев, немцев, греков.
