Поэтому в первые годы Юрия одолевало одиночество. И тоска по дому. Но порой лишнего доллара не имелось, чтобы взять билет до Москвы. Даже на похороны любимого деда Аркадия Матвеевича, а потом бабушки Антонины Дмитриевны не вырвался.
И только в начале двухтысячных стало полегче. Юра защитил диссертацию, получил звание «пи-эйч-ди» и место в университете (довольно, правда, захолустном). Тогда впервые навестил, уже не в Союзе, а в России, отца и мать. Приехал – а здесь всё другое. И понимаешь, что там, за океаном, ему вся жизнь более понятна и близка, чем здешняя.
С тех пор он жизнь свою с Родиной связывать перестал. Делал карьеру в университете. Женился на американке. Завёл двоих американских детей. Правда, приезжал в Россию, мучимый ностальгией, едва ли не каждый год. В гости.
Тот жуткий день, жирной чертой разделивший мою судьбу надвое, я провела, как во сне.
После того как возле багажника подаренного мне «Гольфа» из моих рук выпал белый пакет с чёрным полиэтиленовым свёртком, события стали развиваться так.
Мужчина, всем командовавший, приказал мне: «Достаньте свёрток из пакета!» Но тут уж дудки. Я, наконец поняла, что дело нечисто, и огрызнулась. «Сами доставайте!» И тогда он кивнул кому-то из своих подручных. Второй мужчина – я обратила внимание, что он был в синих медицинских перчатках, – разложил чёрный сверток, изъятый из моего пакета, на полиэтилене на земле. Главный скомандовал: «Понятые, обратите внимание» – и мужик в перчатках взрезал свёрток ножом. Оттуда высыпался желтоватый, мелкий, похожий на муку порошок. Понятые – мужик в кожанке и тётка в платочке – глядели во все глаза, ещё один штатский снимал происходящее на цифровую видеокамеру. «Мы видим мелкодисперсный порошок жёлтого цвета», – удовлетворённо проговорил главенствующий мужчина. А потом сказал мне, довольно буднично: «Гражданка Спесивцева, вы задержаны». А тот, кто взрезал пакет, выпрямился и молвил: «Ручки ваши попрошу». А когда я машинально их протянула, он защёлкнул на моих запястьях наручники.
Как меня везли назад в сторону Москвы, я помню плохо. Кажется, со мной случилась истерика. Слишком стремительным оказался переход от счастливой невесты, только что получившей приз за отличную работу, к бесправной зэчке. Зажатая на заднем сиденье полицейской машины между двумя мужчинами в плащах, я начала биться и кричать: «За что меня задержали?! Это всё не моё! Я буду жаловаться!» и «Вы у меня ответите!» – и это продолжалось до тех пор, пока мужчина, командовавший обыском – он поместился на переднем сиденье рядом с водителем, – не перегнулся через спинку и не плеснул мне прямо в лицо струёй воды из собственного рта. Фыркнул, словно на раскалённый утюг. Я в ошеломлении заткнулась. Вода с лица стекала мне на куртку. Тут я впервые обратила внимание, что везли меня назад в Москву, словно на пожар – с сиреной, с мигалкой, по резервной полосе – если бы я сумела абстрагироваться от происходящего, то, возможно, получила бы удовольствие от собственной значимости.
На таких скоростях мы довольно быстро оказались снова в столице. Мои мучители даже дали мне пару бумажных носовых платков, чтобы я, не снимая наручников, утёрла слёзы, сопли, чужие и свои слюни со своего лица. Машина поколесила по спальному микрорайону где-то в районе «Щёлковской», а потом заехала за шлагбаум, внутрь бетонного забора. Рядом возвышалось административное здание, похожее на райотдел полиции – вроде того, в моём родном М., где я года три назад вклеивала новое фото в свой паспорт. Мне помогли выбраться из машины – с руками, скованными наручниками, без поддержки сделать это оказалось непросто – и доставили – один мужчина в штатском впереди, двое сзади – в помещение. Здание и впрямь оказалось ментовкой, с плексигласовой ширмой и надписью «Дежурный». Меня быстро провели по коридору, потом по ступенькам куда-то вниз, а затем ввели в камеру, сняли наручники, буркнули: «Сиди жди» – и оставили одну.
Я смогла хоть немного осмотреться и попытаться прийти в себя. В камере имелось зарешёченное оконце под самым потолком, довольно убогий стол, привинченный к полу, и подле него табуреты, также прикреплённые к каменному полу. Я была напугана, обескуражена и сбита с толку. Я не понимала, что происходит – и, кажется, ставка у них была именно на это. У кого – «у них» – я тоже, впрочем, не понимала.
Спустя примерно полчаса в камеру вошёл тот самый человек, что всем распоряжался, когда обыскивали мою машину. Он неразборчиво представился – у меня в тот момент сразу вылетели из головы его должность, звание, фамилия-имя-отчество, – но теперь-то я хорошо знаю, кто он: старший следователь государственной службы по контролю за оборотом наркотиков (ГСКН) майор полиции Голавлёв Максим Степанович. В руках мужик держал пластиковую папку с документами. Он швырнул папку на стол, сам плюхнулся на табурет и махнул мне рукой: «Садись, Спесивцева, в ногах правды нет. – И добавил: – Но правды нет и выше, для меня всё это так же ясно, как простая гамма».
