— Ладно, договорились. Возможно, я могу рассчитывать на грант. С оценками все хорошо, — солгала девушка, чтобы отец не начал очередной скандал.
Мужчина улыбнулся. Аннабелль прикусила губу. Врала. Опять врала. Из-за частых прогулов Аннабелль с грохотом вылетала из конкурсной программы, лишившись возможности оплаты грантом. Она плохо училась в гимназии, находясь чуть ли не в списках на отчисление из-за низких оценок.
— Что там ещё в школе?
— Ничего нового, школа как школа.
—Подружилась с кем-нибудь? — ласково поинтересовался мужчина, поглаживая дочку по голове.
Их разговор напоминал допрос. Отец работал полицейским и часто приносил домой разные повадки стражей порядка. Аннабелль с трудом понимала, как говорить с ним искренне, как делиться трудностями, когда реакции папы на все – сплошные крики.
— Подружилась, — сказала Аннабелль, — и уже поссорилась.
Глаза предательски зажгло от подступающих слез. Девушка прикусила губу, чтобы привести себя в чувство. Она не стала бы плакать перед отцом. Не тот он человек.
— В смысле? — спросил Эмметт.
— Мы сначала подружились, потом прошло пару недель, и меня превратили в изгой, — сказала Аннабелль, — так что, крепкой дружбы не случилось.
— В изгой? Тебя травили?
Девушка помотала головой. Будь бы ее отец другим – она бы непременно сказала правду.
— Нет. Я общаюсь с двумя-тремя людьми в классе от силы.
— А из старой школы? Дороти, Уильям, Том?
— Дороти переехал с парнем куда-то и перестала с нами общаться, Уильям решил поиграть в Казанову и сошел с ума, а с Томасом мы перестали дружить еще в седьмом классе, папа.
Аннабелль рассмеялась про себя – странно, что отец вообще знал, в каком классе она учится. Умудрился вспомнить ее старого одноклассника, с которым Аннабелль дружила года четыре, после того, как дала ему мячом по голове на уроке физкультуры.
— Так это значит ты одна постоянно, — признал Эмметт, — обычно люди тянутся друг другу по интересам. В последнее время ты стала очень холодной, отталкиваешь , скорее всего, людей своим настроением.
Аннабелль цокнула.
— Серьезно, пап? Каким настроением?
— Ходишь кислая. В семнадцать лет никаких проблем нет, живи в свое удовольствие.
— Ага. Дома у меня Санта-Барбара, в школе завал, в личной жизни караул, а я должна улыбаться и притягивать людей. Правильно?
— А какие проблемы? Ты живешь хорошо, тебе ни в чем не отказывают. Что еще нужно? — развел руками отец.
— Адекватная семья?
— Что не так?
— Вам всегда было плевать на мои желания. Вы видите только себя. Ничего не замечаете.
— А ты замечаешь? Замечаешь, что отец пришел с работы голодный, а в холодильнике из еды только старые макароны с сыром, на котором скоро плесень пойдёт.
— Станет деликатесом.
— Ох уж эти твои шуточки. Ты прекрасно понимаешь, что я имел ввиду.
— Я не хочу ничего делать для людей, которым плевать.
— Вот я пришел, хочу поговорить. Но разве ты мне открываешься? Только язвишь, — сказал отец, почесав затылок, — а как тебе помочь, если ничего не рассказываешь? Заставлять?
Аннабелль придвинулась к стене. Отец говорил с нескрываемой злость – желваки на его лице заходили.
— Нет. Стать отцом, которому можно доверять.
Телефон, лежавший на кровати, предательски завибрировал. На экране крупными буквами высветилось АДАМ. Аннабелль подтянула его к себе, но папа, похоже, прочитал имя абонента. Подняв взгляд на дочь, он ясно дал понять, что ждёт объяснений. Морган сбросила звонок. Заблокировав телефон, она старалась придумать убедительное враньё. Друг? Друг Уильяма? Одноклассник? Кто угодно...Мало ли мужчин в мире? Предательски пришло сообщение от него же: «я не хочу тебя ни с кем делить». Положив телефон в задний карман джинсов, Аннабелль старалась не встречаться взглядом с отцом.
— Кто это? — холодно спросил отец.
— Одноклассник, — солгала Аннабелль.
— При мне говорить не хочешь?
— Не хочу. Какая разница?
— Дай мне телефон. Я хочу посмотреть, кто названивает.
Аннабелль сглотнула набежавшую слюну так шумно, что, пожалуй, это услышала даже Мадам Катель в соседнем доме. Показать сообщения, рассказать об Адаме означало домашний арест. Сев на телефон, Морган дала четко понять – она не будет его отдавать.
— Это моя личная вещь, мне семнадцать лет, через месяц – восемнадцать. Никто не будет лезть в мой телефон.
