С журналистами я разобрался. Но черт бы все побрал, не мог понять, почему вдруг стал должен решать такие вопросы? Какого хрена вообще все это творилось? Почему я вдруг стал радоваться до усрачки тому, что с утра читаю новости о себе, но в них уже нет того поноса, который щедро изливался журналюгами, готовыми обосрать всех и вся в погоне за звонкой монетой?
Впрочем, это было неважным. Важно было отыскать Эмму и Лису. И больше никогда не отпускать их от себя.
– Возвращайся. Я нашел, куда они уехали, – сказал Андрей, набравший мой номер десятью минутами позже, и я сорвался с места и помчался в его кабинет.
Остановившись на въезде в деревню, я побарабанил по рулю. Камеры – это конечно, хорошо, но что делать дальше? По всему выходило, что теперь мне предстояло стучаться едва ли не в каждый из нескольких десятков домов, чтобы понять, где Эмма с Лисой.
В целом, я готов был пойти на это, лишь бы только знать, что поиски увенчаются успехом.
Уже выйдя из машины, я вдруг заметил нескольких бабушек, греющихся на лавочке возле одного из домов. Эврика! Бабули – это не только собирательницы всех возможных сплетен, но еще и очень ценный кладезь информации. Поставив машину на сигнализацию, я направился к старушкам. Они разом затихли и, прищурившись все, как одна, стали следить за моим приближением.
Я вел тысячи переговоров и чувствовал себя в них как рыба в воде, но именно сейчас вообще не понимал, с чего начать.
– Здравствуйте, – поздоровался с бабульками и те нахохлились еще больше. – Я тут немного заблудился.
А вот эти слова были восприняты с большим вниманием. Видимо, поняв, что их деревушку никто не планирует грабить или сносить, чтобы построить что-то более денежное, старушки оживились.
– А ехал-то куда?
– Может, к Петровне? Та давно сына ждет, а тот все не является, окаянный!
– Или дорогу попутал? Шоссе в той стороне!
Голоса раздавались наперебой, так что вскоре у меня зашумело в ушах.
– Нет, я к Гене Прокофьеву еду. А куда свернуть дальше, не знаю, – соврал я.
Бабульки замолкли, а я понял, что дал маху. И вообще, с чего взял, что здесь есть дом этого самого Гены? Может, он вообще отвез Эмму с Алисой к каким-нибудь своим друзьям? О том, почему этот хмырь появился в жизни моей женщины, я старался не думать.
– Прокофьев? Гена? Так тут нет таких, – хмыкнула одна бабулька и тут же отвернулась, как будто потеряла ко мне интерес.
– Постой, Степановна. Генка… это ж хахаль Валерки нашей. Больше Генок тут нет.
– А, этот!
Степановна снова повернулась ко мне и кивнула.
– Если этого Генку ищешь, так сейчас расскажем, как к нему добраться.
Когда я нашел дом, сразу понял – именно здесь и скрывались Эмма с Алисой. Даже сердце забилось как-то по-особенному, как будто реагировало на присутствие тех, кто стал для меня важнее всего.
Но стоило мне войти под крышу дома, как я офигел. Эмма взаправду была здесь, но ее руку в данный конкретный момент как раз пожимал какой-то хрен. Которому с порога захотелось набить морду.
– Какая милая картина! – выдал я, не зная, что еще присовокупить к сказанному. Да и стоит ли это делать? Может, в мое отсутствие Эмма решила вопрос одиночества и уже завела себе хахаля. Не то чтобы я собирался с этим мириться…
– О, ясно, – сказала тот, кто секундой раньше пожимал руку моей женщине. Поднялся и, осмотревшись, заявил: – Я пойду. А вы тут решайте.
Что мы должны были решать – я не знал, но наличие каких бы то ни было индивидуумов рядом с Эммой мне очень и очень не нравилось.
– А ты времени даром не теряешь, – сказал совсем не то, что просилось наружу, на что Эмма тут же превратилась в колючку. Сложила руки на груди и отвернулась.
– Что ты здесь забыл, Крамольский? – потребовала она ответа холодным тоном.
И я решился. Шагнул к ней, обхватил ее за плечи, несмотря на сопротивление, провел руками снизу-вверх.
– Я не забыл. Ни тебя, ни Лисенка. И приехал за вами.
Она высвободилась и повернулась ко мне. Окинула взглядом, полным затаенной боли. Хмыкнула и уточнила:
– И тебя устроит та, кто готов в любой момент рискнуть ребенком ради денег?
В голосе Эммы сквозила ощутимая горечь. Я сам был виновником того, что она испытывала именно эти чувства. Это моя мать раз за разом давала понять, что именно думает об Эмме. Это по моей вине в жизни матери моего ребенка появились пресса и все, что за этим последовало.
– Мне плевать на то, что они пишут. Я могу затыкать их хоть до конца своей жизни, – сказал тихо, глядя в глаза любимой женщины. – Но мне не плевать на то, что обо всем этом думаешь ты. Если считаешь, что я верю в это… если не способен защитить тебя от происходящего… что ж…
На моих губах помимо воли появилась кривая улыбка. Я знал, что нет смысла продолжать. Говорить о том, что мы оба понимали и так – зачем? И я, и Эмма были взрослыми людьми, так к чему я должен был разводить какие-то беседы о том, что осознавали мы оба? Но не успел я добавить ни слова, как ко мне подбежала Алиса.
– Папа! – воскликнула она, обхватывая меня за ноги. – Я так и думала! Думала, что ты приедешь!
