Матвей провожал друга до станции.
Уезжал Васька поступать в институт.
После войны появился в деревне немолодой капитан-танкист. Разыскал деда Прохора и отправился с ним на деревенское кладбище. Старик привел его к неприметной могилке своей бывшей квартирантки из эвакуированных. Капитан отослал Прохора домой, остался наедине со своей печалью. В дом председателя вернулся только в сумерки. Достал из вещевого мешка фляжку спирта и справил с отзывчивым Прохором по жене поминки.
На другой день побродил по деревне, расспросил Петра Прохоровича о делах в колхозе. И вдруг предложил:
— Принимай, председатель, в колхоз. Хочу остаться около жены.
Удивился Петр Прохорович, а потом высказал единственное, по его мнению, правильное решение:
— А что? Побываем в райкоме, соберем колхозников и — принимайте дела.
— Какие… дела?
— Колхозные. Теперь так. Откомандовались на фронте — командуйте тут. И звание, и орденов много. Народ у нас это ценит.
Танкист возразил:
— Несерьезный разговор председатель: дело для меня незнакомое… А пахать научусь. Определяй трактористом.
Настоял на своем. И все-таки Петру Прохоровичу повезло: появился в колхозе парторг из столичных рабочих, прошедший со славой войну. Не вспомнил капитан о заслуженном отдыхе ни в трудные послевоенные годы, ни тогда, когда ему перевалило за шестьдесят.
Давно износилась его военная форма, давно для многих Егор Степанович Семенихин стал просто дядей Егором. И Матвею с детства примелькалось его лицо. Но только теперь оно — худое, потемневшее от солнца и ветра, с глубокими морщинами — ожило для парня оттенками доброго, но твердого характера.
Удивляли руки дяди Егора: в шрамах от ожогов (горел в танке), с толстыми пальцами, они без ключа скручивали неподатливые гайки, словно под грубой кожей было железо, а зимними вечерами оживляли престарелые будильники.
С памятного выезда в поле привязался старик к парню. Казалось бы, ничего удивительного в том не было: даже внук слепого Данилы, Пашка, и тот почувствовал на себе силу влияния дяди Егора. Но скоро Матвей узнал особую причину этой привязанности. Поздней осенью поднимали они зябь, сменяя друг друга на тракторе. В глубокие сумерки пришел Матвей подменить старого тракториста. У машины никого не оказалось. Заглянул в мотор и понял, что дядя Егор отправился на полевой стан за ремнем от вентилятора. В ожидании парень приметил на стерне кучу соломы, прилег на нее и быстро заснул.
Старик вернулся, поставил новый ремень и, не подозревая о том, что сменщик уже пришел, продолжал пахать. Лишь в последний момент в тусклом луче подслеповатой фары разглядел спящего. Пока судорожно хватался за рычаги, трактор прополз оставшийся шаг. Замер от страшного предчувствия. Держась за грудь, с трудом вылез из кабины, склонился над парнем. Услышал спокойное дыхание и повалился на солому. Долго лежал, потрясенный минувшей бедой.
Потом растолкал парня, ударил железной рукой по спине.
— Спишь!!
— Ты чего? — спросил ошеломленный Матвей.
И совсем растерялся, когда старик обнял его, а потом исчез в темноте.
Парень наконец понял, что произошло, побежал вслед за дядей Егором. Отыскал его в березняке. Тот лежал.
— Испугался? — виновато спросил Матвей.
— А ты как думал? Сердце зашлось…
— Тогда я сейчас!
Старик удержал его.
— Садись. Скоро пройдет. Я знаю.
Но долго пугал парня прерывистым дыханием, со стоном ворочался, пока не успокоился.
Ночь была тихой и теплой. Только временами все вдруг наполнялось шелестом — это дождь, неожиданный в темноте, не по-осеннему ласково тревожил листву. И тогда из глубины березняка явственней подступал грибной запах.
Тревога за старика не покидала Матвея. Трактор одиноко шумел среди поля. Парень подумал, что дядя Егор заснул, но тот неожиданно заговорил: