— Матвей… Ты сейчас молчи, слушай… Мой сын погиб на войне. Какими словами рассказать тебе, как мне было трудно? Словно свет погас в глазах… Хочу, бывало, представить, как буду жить без него, и вижу пустоту. Умом понимал: надо жить. Разве ради того он шел на смерть, чтобы я его оплакивал? А вот сердцем… Мне писали о нем: когда не стало у них командира, он поднял товарищей в последнюю атаку, крикнул: «За Родину!» — и пошли за ним такие же мальчишки, как он, — все, что осталось от курсантской роты… Потом стал я думать: не исчез он бесследно, живет со мной… И верно: он вставал предо мной, как живой, когда в трудную минуту я просил у него совета… — Старик помолчал. — И вот появился ты… Видел я во сне, что ты — мой сын. Что ты и есть мой Саша. Есть такие сны, в которых все… как-то сильнее, ярче, чем в жизни. Ходишь после такого сна день, другой, а он не выходит из головы, и, может, на всю жизнь запомнится… И ведь ничего в том сне не было особенного: идем будто мы вдвоем с тобой, дорога желтым отливает — вроде бы глина. Ты идешь впереди. Я и лица твоего не вижу, но знаю, что это ты, и что ты — мой сын. И самое удивительное: на душе у меня такая радость, что описать невозможно… Вот эта радость мне и не забывается. Будто подсказал мне Саша: «Не печалься, отец, это ведь я тружусь с тобой в поле…»
Никогда не вспоминал потом об этом разговоре дядя Егор, по-прежнему был придирчив и строг. Но Матвей теперь знал, что есть человек, от которого не сможет и не захочет утаить самое сокровенное.
«Здравствуй, Матвейка!
Сообщаю тебе, что в университет меня приняли. Правда, чуть не завалил литературу, но здесь этот предмет не главный. А с приемником, который я захватил с собой по совету моего дорогого дяди Симона, получилась потеха. Сдуру показал я его каким-то аспирантам. Те заахали (я и не понял, что меня разыгрывали), позвали старичка-профессора. Старикан смеялся до слез, а потом и говорит своим аспирантам: «Вот что может сделать человек, попав на необитаемый остров, при помощи каменной отвертки и неудержимого энтузиазма!» Сгоряча я ответил, что у нас в Кузьминском, между прочим, каменными отвертками уже давно не пользуются и до моря далековато. Вообще-то зря так ответил: аспиранты ржали, как жеребцы. Зато с профессором познакомился. При встречах узнает меня, здоровается. Наверное, за простоту мою деревенскую стал звать меня Васей. Да мне все равно.
А народ здесь бойкий, фасонистый, денежный. Я все присматриваюсь, лишнее слово боюсь сказать. И очень мне тоскливо. Не занеси меня нелегкая так далеко — вернулся бы в Кузьминское. Не узнал бы ты, Матвейка, какой я стал смирный. Видно, судьба такая. И почему так затейливо живут люди? В школе Виктор Иванович мне говорил: «Богаткин, ты написал ерунду». Ясно и понятно. А тот же профессор вот так: «Вася, голубчик мой, вы хорошо оседлали правило Лопиталя, но научитесь сперва ходить пешком».
Ошибся, видно, я, Матвейка. Хорошо жить в нашем Кузьминском! Скучаю по нему. Сейчас расцеловал бы даже старуху Полуяниху.
Матвейка, мамаша моя, наверное, уже перебралась к дяде Симону. Накажи им, да и сам проверь, чтобы мой инструмент был в целости. Понял?
Пиши ответ.