По улице вышагивает Васька Богаткин. Несет потроха старого радиоприемника — видно, направился надоедать учителю физики Виктору Ивановичу. Васька безучастно смотрит на улыбающегося друга, потом тычет в приемник и показывает большой палец. Матвей с досады отворачивается. Что ждать от непутевого? Живет в деревне, кончает школу, а не видит, что начинается главное торжество весны.
…Зато Зойка Ганьшина, распахнув окно, долго смотрит ему вслед. Матвею уже знаком этот взгляд, в котором плохо упрятаны преданность и восторг. Поступь дороги чутка и осторожна. Она огибает каждый куст, каждый выступ поля. Она еще сродни буйным зарослям на опушках, непрошеным березкам посреди пашни. По весне травы ежегодно наступают на нее: вольно вытянется по старой колее полевой вьюн, примостится с краю чертополох, беспечно расстелет нежные листья подорожник. Потом все это методично терзают колеса и копыта. И все-таки каждый раз поднимается головка подорожника к солнцу, выпустит колючки чертополох, и остается у дороги крепкое, терпеливое потомство.
Матвею хочется спрыгнуть с трактора, побежать рядом — так хорошо кругом. Но дядя Егор строг, не допустит этого. Странный этот дядя Егор. Жил когда-то в городе, а вот прижился здесь и вот уже лет двадцать водит трактор. Одинокий и всегда чем-то особенный. Он и говорить стал по-здешнему, и видом своим не отличался от других мужиков — и все-таки другой человек. Характером добрый и мягкий, а слово его — неписаный закон для любого. Оттого ни одна вдова не досадовала на его одиночество, ни один доброжелатель не решался дать ему легкий совет, как устроить жизнь по-другому.
Трактор на краю поля. Старик наладил плуг, еще раз напомнил нехитрые обязанности Матвею. Закурил перед первой бороздой.
Заметив нетерпение помощника, усмехнулся:
— Успеешь, хлебороб. Может быть, всю жизнь будешь колесить по этому полю. Надоест еще.
— Тебе надоело?
— Нет… Может, потому что я стар?.. И видел землю, оскверненную войной…
Солнце было уже в зените. Земля слегка парила, и, казалось Матвею, томилась в нетерпеливом ожидании. Над полем бесшумно взмывали грачи. Они уже приметили людей и слетались все ближе: ждали первую борозду.
Потом поле часами плыло перед глазами Матвея, и он радовался, что всегда будет так: этот весенний простор, пение жаворонка в небе, обновленная земля.
Казалось бы, дождалась мать, уже старенькая и хворая, кормильца: закончил Васька Богаткин школу. А тот и не думал о работе: целыми днями возился с проводами и чадил паяльником. Тогда с досады мать определила лодыря мирским пастухом (прежний без меры был привередлив и получил отставку). С надеждой смотрели хозяйственные бабы на новичка: молодой, быстрый на ноги, неизбалованный. В то памятное утро вышел он на улицу с телефонными наушниками на голове. За спиной из рюкзака торчал медный прут — антенна. Бабы умилялись: пускай пастушок слушает радио, зато не будет, как прежний, отлынивать в непогодь, ссылаясь на грыжу, не будет лютовать над кроткой скотиной после похмелья… Часа через три Васька вернулся в деревню и объявил, что стадо разбежалось. Прежний пастух торжествовал. Три дня упивался унижением владельцев частной скотины, пока не вырядил более выгодные условия.
Дома Васька был слегка бит: пока ел, мать долбила его кулаком в спину, плача и жалуясь на свою судьбу.
Неудачной была и его вторая попытка устроиться на работу.
Случилось так, что к председателю, Петру Прохоровичу Богаткину, пришли сразу трое родичей.
Симон Богаткин доводился председателю троюродным дядей.
Симон уже который раз был уволен с конного двора из-за убыли лошадиного поголовья. Впрочем, невоздержание к спиртному тут тоже играло не последнюю роль.
Колхозный шофер Иван Шумов (родня со стороны жены Петра Прохоровича) имел неприятную встречу с автоинспектором. С машиной расставался тяжело, а потом тосковал по ней, как списанный на берег моряк по морским просторам.
Третьим был Васька Богаткин.
Председатель принял их в своем кабинете, усадил на мягкие стулья. Родичи слегка оробели от великолепия кабинета и с минуту почтительно молчали.
Петр Прохорович и виду не подал, что догадывается о причине прихода родни. Вежливо осведомился о здоровье престарелых представителей богаткинского рода, а потом минут десять запросто беседовал, хотя часто звонил телефон, а в дверях то и дело показывались нетерпеливые лица. Словом, показал, что для родни и дела могут подождать.
Стоило, однако, Симону заикнуться о том, что их привело сюда, как председатель прервал:
— Производственники! — сказал он. — Вы меня знаете, и я вас знаю.
— Правильно, Прохорыч, — согласился Симон. — И поскольку мы родня — ты нас не обидишь.
— Не обижу, — сказал председатель. — Где желаете работать?
— На ремонт ставь, поскольку и Иван, и Васька, и я к мастерству склонность имеем.
— Хорошо.
— Насчет всего прочего — не сомневайся, — душевно заключил бывший конюх.
Петр Прохорович почему-то не отослал их в контору, а повел по обширному двору мастерских.