Старый сосновый бор теснился в лощине, поднимался на холм и уходил за горизонт. Неудобная земля спасала его. Пологий спуск в лощину начинался за первыми деревьями. Поляны и перелески остались наверху. И сразу все изменилось: вместо спокойной неяркой зелени и открытого неба здесь царил полумрак с коричневыми и серыми оттенками от стволов, камней, хвойной осыпи. Но вот проглянуло солнце, пологие лучи которого почти не касались теперь земли, и здесь обнаружилась зелень, только яркая, лучистая — заискрилась на вершинах молодых сосенок, на мшистых камнях. Вызолотились стволы старых сосен, а воздух в лучах оказался непрозрачным: желтые полосы света заслонили все, что скрывалось в тени. Тишина здесь была напряженной, чуткой: обломал Васька безжизненный сук у матерой сосны, и треск заметался по бору, будто и там где-то ломали сучья.
В том месте, где спуск стал круче, обнажилась скала, и в ее основании, в небольшом углублении, бил ключ. Ручеек стекал на дно лощины, сквозь деревья просвечивала заболоченная поляна с редкими и малочисленными семьями берез.
Где-то по дороге Матвей прихватил узелок с едой. Возле родника — место было обильно осыпано хвоей — присели. Тракторист развязал платок, расправил его, и скромная скатерть-самобранка явила недопитую бутылку молока, несколько ломтиков подзасохшего хлеба и кусок сала в крупных кристаллах соли. Еще была алюминиевая кружка, которую Матвей поспешил наполнить и протянуть Гале.
После угощения у дяди Симона прошло немало времени, и Васька голодно потер руки.
— Матвей, а ведь мы тебя объедим!
— О чем разговор!
— Грешна, люблю поесть, — со вздохом призналась Галя.
По очереди запивали из кружки жесткую снедь.
Матвей рассказывал о кузьминских новостях и совсем мало — о себе. Стеснялся Гали. Та слушала без особого интереса. Поэтому обрадовался, когда невдалеке промелькнула стайка коз:
— Смотрите!
— Козы? Дикие? — удивилась девушка.
— Из зверинца сбежали, — буркнул Васька.
— Сюда, к роднику, повадились, — рассказывал Матвей. — Штук восемь. Подойду, а они пулей от родника… А недавно заметил: стоят вон на том пригорке и глазеют на меня. Прогнал…
— Зачем? — спросила Галя.
— Опасно им еще привыкать к человеку.
Матвей проводил их почти до деревни. Хотел увести друзей в свой новый дом и там по-настоящему отпраздновать встречу, но согласился с Васькой: на то будет подходящее время, студентов ждет дядя Симон.
А Матвею очень хотелось остаться с ними, и он, наверное, впервые неохотно возвращался в поле.
Утром, едва поборов дремоту и наспех ополоснув лицо, Симон уселся за стол. Позвал жену.
— Буди гостей и выставляй все на стол.
Супруга молча поставила перед ним крынку молока, отрезала ломоть хлеба.
— Даже интересно, — нехорошо улыбаясь помятым от похмелья лицом (вчера с Мироном засиделись допоздна), сказал конюх:
— Лопай, если интересно.
— Та-ак… — Закипая гневом, он встал. — Пошутить вздумала… А может, с Васькиной девки моду взяла? — Грохнул кулаком по столу. — Ставь все на стол, не то я!..
— Проснулся! Давно на работе твои гости!
Симон заглянул в горницу, обошел двор. Студентов не было.
Племянника он нашел в конце деревни на столбе. В комбинезоне, опоясанный цепью, Васька приворачивал изоляторы. Увидев дядю, приветливо помахал рукой.
Старый конюх присел на обочину дороги и долго не обращал внимания на Васькину болтовню. Наконец сказал:
— Сукин ты сын.
— Допустим, — удивился Васька. — Но почему?
— Если твои машины думают не лучше, чем ты, их все до единой надо разбить вдребезги и свалить в помойную яму!
Племянник начал протирать очки.
— Мне иногда приходилось слушать это, но с более веской аргументацией.
— Таких паршивых племянников еще свет не видывал!
Васька обиженно промолчал. Старший Богаткин мрачно продолжал:
— Сам управляющий вызвал меня и сказал: «Симон, к тебе едет племянник, твой родной и ученый племянник. Поэтому получай три свободных дня». Потом мне сказал Мирон: «Симон, гуляй три дня, а там посмотрим»… Подожди, не разевай рот!.. Тогда я сказал своей жене, а твоей тетке: «Настя, к нам едет Васька. Умри, а племянника угости, как надо!» Так я сказал жене, из слова в слово!
— Действительно, черт знает что… — пробормотал сверху Васька.
— Если ты не хочешь есть мой хлеб, значит, у тебя сквалыжная душа. Настоящий ученый человек не будет лазить по столбам и позорить своего дядю!
— Совсем не в этом дело, — вяло возразил Васька и стал спускаться со столба.
Откуда-то появилась Галя, обвешанная изоляторами и монтерскими когтями.
— Шабашим. Пойдем гулять, — объявил ей жених.
— И не подумаю.
Васька озадаченно посмотрел на старшего родича и на этот раз решил угодить ему: отцепил от пояса тяжелую цепь.
— У меня разговор короткий!
— Так, Вася, так, — одобрил дядя.
— Ой, горюшко! И кого полюбила я на свою погибель! — запричитала девица и жалостливо попросила: — Васенька, отойдем на минутку…
Симон стал свидетелем короткой борьбы, в которой одно ухо племянника стало пунцовым. Плюнул с досады, но уже весело воскликнул:
— Такой язвы еще свет не видывал!
И совсем остался доволен, когда девица покорно сказала: