Многое может измениться в школе — не пройдет больше по ее коридору сгорбленный, в неизменных валенках, добрейший Евграф Иванович, старшеклассники перешли учиться в новое светлое здание, завхоз школы — развеселая вдовица из эвакуированных — попытала семейного счастья и поселилась с супругом в школьной пристройке — многое может измениться, но запах старых стен узнают ее бывшие питомцы по первому вдоху через много лет, хотя все перекрашивалось и перебеливалось много раз. Поэтому и парни невольно переглянулись, едва переступив стертый порог.
В крохотной учительской гардеробной Васька раскрыл грубоватый деревянный шкаф. Осмотрел многочисленные надписи на внутренней стороне дверцы и, достав карандаш, вывел свою: «Были в лето 1967. М. Шмелев, В. Богаткин». Галя заметила:
— Сей шкаф в качестве мемориального не очень надежен, но у нас не было и такого.
Потом они снова шли по улице.
Впереди неторопливо катила детскую коляску молодуха. Какая-то особенная женственность ее фигуры в простоватом и тесном платье привлекла внимание студента, и он осторожно сказал:
— Блестящий этюд: счастливое материнство.
Галя ревниво глянула на него — разгадала эту осторожность, — но сказала в тон:
— Какая спокойная удовлетворенность! Кажется, в ней все гордо говорит: смотрите, я произвела на свет человека.
— Разве она не права?
А Матвей узнал Зойку. Поэтому разговор студентов показался ему обидной болтовней.
— Ничего вы не знаете! — неожиданно резко сказал он.
— Разумеется, не знаем, — удивился Васька и замолчал.
Поравнялись с Зойкой. Увидев парней, она опустила голову. Чтобы отстать, совсем замедлила шаг. Матвей и не думал задерживаться около нее, но и молча пройти было невозможно.
— Здравствуй, Зоя, — сказал он так, словно встречался с ней каждый день.
Она только кивнула и стала смотреть в другую сторону. Когда уже не могла слышать разговор, Матвей сказал:
— Ей очень не повезло. Многие говорят, что виновата она сама. А она прыгнула в воду, не зная, что не умеет плавать.
Они вернулись в дом Симона, где их с нетерпеньем ждали.
Неукротимое гостеприимство, которое с благословения непосредственного начальства Симона неизвестно когда могло кончиться, заставило студентов поторопиться с подарком, случайно упомянутом в первый день приезда. Не без умысла готовил Васька этот подарок дяде. На вид устройство было весьма простое: небольшой ящик с матовым оконцем, кнопкой и электрическим шнуром. Бросалась в глаза аккуратная нерусская надпись на нем, которая, как сразу определил Матвей, никакого отношения к ящику не имела — слова Эйнштейна на немецком языке:
«Господь бог коварен, но не злонамерен».
На третий день студенты решительно отказались от хмельного застолья, а вечером торжественно вручили хозяину подарок.
— Что это? Уж не та ли машина, что думает? — не веря, спросил дядя.
Васька объяснил:
— Дядя Симон, в этой машине заложена правильная программа твоей жизни…
— Она у меня и так правильная, — заносчиво прервал конюх.
— Машина спорить не будет. Посоветует, а там — твое дело.
— Ну, если так… а спорить у меня и без нее есть с кем.
Дядя пожелал сейчас же проверить машину и с опаской нажал кнопку. Внутри что-то зашипело, и экран засветился четкими буквами. Симон небойко прочитал:
«Употреби, что желаешь, но в меру».
Он подумал, спросил племянника:
— Ты как смекаешь — на нее можно положиться?
— Вполне.
— Я тоже так думаю, — заключил дядя.
А на кухне Васькина подруга накрывала ужин и будто заранее знала, что посоветует старшему Богаткину машина: выставила бутылку болгарского.
…Из-за стола Симон вышел неудовлетворенным. Скучая, прошелся по горнице. Признался племяннику:
— Неясность в голове насчет дальнейших действий.
Васька кивнул на машину.
— Валяй.
Машина посоветовала:
«Выбрось из головы то, о чем думаешь. В кино ходят не последние люди».
— Ясно, — без энтузиазма сказал Симон и велел онемевшей от удивления тетке Насте собираться в клуб.
Едва супруги ушли, как студенты отметили свою маленькую победу бурным твистом. Не без основания полагали, что трезвая логика нехитрой машины оградит их от лишних забот хозяина дома.
И почти не ошиблись.
Из клуба Симон пришел полный впечатлений. Высказал племяннику замечание редкое и неожиданное:
— Я так думаю: картину надо кончать похоронами.
— Почему? — заинтересовался племянник.
— Чтобы была полная ясность. Показали, как человек воевал, переживал любовь, вернулся с фронта… А дальше-то что?! Всякому интересно, как у него получилась дальнейшая жизнь: как поженился, сколько детишек народил, житьишко как, заработок — и так до конца жизни. Поставили крест на могиле — кончай картину. Все расходятся по домам без вопросов.
— А если бы тебя в фильме показали? Заранее пришлось бы хоронить?
Дядя с сожалением посмотрел на Ваську.