— Гулять так гулять.
Снова сидели за столом, на котором почетно, как символ неистощимости богаткинского гостеприимства, нетронутыми располагались банка морской капусты и бутылка с яркой наклейкой.
Подоспел и старший конюх. Но странно медлительным оказался хозяин. Словно забыл, зачем пригласил гостей: поговорил о погоде, о том, как стараниями жены Настасьи на огороде все растет на удивление хорошо. А упомянув супругу, стал расхваливать ее на все лады — какая она работящая, кроткая, покорная — и обращался при этом к Гале. Та старалась показать, что принимает все к сведению.
А Симон увлекся.
— Если хотите знать, супруге моей генерал Зайончковский лично передавал с фронта привет.
Тут и тетка Настасья, просияв от редких похвал мужа (пусть мотает на ус строптивая Васькина зазноба!), подтвердила:
— Все правда, передавал.
Может быть, Симон и не рассказал бы эту не особенно героическую историю, но видел, что гости теперь не отступятся от него.
— Были мы в обороне под Орлом. Летом — не зимой: траншеи в рост, у пулемета уладили место, как в горенке. Каждому имуществу своя ниша — для сидоров, котелков, дисков. Даже нужничек в сторонке оборудовали, а для опоры две трофейные винтовки приспособили. И огонек хранили на весь взвод — сутками тлел фитилек из немецкой плащ-палатки. С ним весело: то и дело солдаты приходили прикуривать. Новость какую-нибудь скажут или сбрешут для потехи, ну и — поблагодарят… Однажды ночью сменил меня Батрашкин у пулемета. Я присел, задумался. Тепло, тихо — пулеметный огонь не в счет. Слышу, кто-то подходит. Не обращаю внимания. Известное дело: свои, за огоньком. И вдруг: «О чем задумались, товарищ боец?» Голос какой-то особенный. Э, думаю, не из простых! Вскакиваю: генерал, командир дивизии! Ну и, как положено, отвечаю: «О Насте, товарищ генерал! Докладывает рядовой Богаткин». Комдив положил мне руку на плечо и говорит: «Хорошо, товарищ Богаткин. Отдыхайте». Сам пошел дальше. С ним было человек пять. Последним шел старшина нашей роты. Остановился около меня и таким противным голосом, но чтобы никто не слышал, передразнивает: «О На-асте… Лопух! «О победе» — должен отвечать. Смотри у меня!»… Перечить нашему старшине — все равно, что врагом себе быть… Под утро сменил я Батрашкина. Развиднелось. Смотрю: комдив возвращается. Не успел я доложить, а он: «Так о чем думаете, товарищ Богаткин?» И опять я ляпнул, о чем думал: «О Насте, товарищ генерал!» И вижу, как старшина мне тайком кулак показывает. Сразу поправился: «И о победе тоже, товарищ генерал». Комдив посмотрел на старшину, улыбается: «О Насте, так о Насте. Ведь и за нее фашистам мало не будет, товарищ Богаткин?» — «Так точно, говорю, мало не будет!» — «Напишите, говорит, ей большой привет от меня». В тот же день написал… Уважительный был генерал.
— Через мужа, стало быть, уважение, — разъяснил старший конюх. — Жена моя первая…
Но о своей первой жене Мирон не рассказал: появился тот, кого нетерпеливо ждал Симон. Парадный вид Матвея, наверное, особенно польстил хозяину — даже вышел навстречу гостю.
— Это ничего, что ты припоздал, Матвейка. Значит, так тебе было надо. А мы тут побеседовали…
Старшему конюху понравилось и это пристойное замечание, и щегольский вид тракториста, поэтому он второй раз сказал студентам:
— Мы здесь тоже в курсе.
Теперь Симон засуетился, словно хотел наверстать упущенное время. Мирон прислушался к молодым — что-то смешное невеста рассказывала о Ваське — и важно молчал.
В избе становилось совсем жарко. Занавески только наполовину заслоняли окна, и, казалось, не накурено было, а все на столе дымилось от солнечного зноя. Пили и закусывали вяло. И тогда тетка Настя сказала почти трезвому Симону:
— Отпустил бы молодых-то на вольный воздух.
— А пускай, — неожиданно легко согласился хозяин. — Мы с Мироном подождем. День длинный.
После избы даже полуденный воздух показался свежим. Матвей предложил спуститься к реке, но Васька пожелал пройтись по улицам и, хотя бы издали, посмотреть на старую школу. Тракторист согласился неохотно: ни к чему бы праздно мозолить глаза деревенским в это неурочное время. Был прав и в другом: не успели пройти квартал, как один из каких-то Богаткиных настойчиво стал зазывать к себе и не хотел слышать никаких отговорок. Дома родственников стали обходить стороной.
Возле школы встретили старую уборщицу Михеевну. Едва ли помнила она Ваську, но, видно, привыкла к таким посещениям. Снимая амбарный замок со школьной двери, рассказывала:
— Приезжают, не забывают. На той неделе лейтенант был, Григория Мануйлова сын. А с ним — Верка Богаткина, Матренина старшая. На самолете, говорят, кондуктором устроилась. И верно: оммундировка на ней. И не пожалеет, дуреха, свою головушку!.. А Евграф-то Иваныч помер. Как же, в прошлом году! И не летал, а помер Евграф Иваныч… А Розалия-то на старости лет замуж выскочила. За разведенца. Страм…