И Пашка с тоской подумал о том, что судьба опять сыграла с ним злую шутку. Казалось бы, верно рассудил Дыбин: выбирай похуже. Ну, выбрал. Не засмотришься… Но отчего становилось так тошно, когда она, с трудом скрывая неприязнь, сторонилась его?
Пожаловался Дыбину. Повар посмотрел на Пашку так, словно сам был грубо оскорблен.
— Гони!
За тоской пришла злость. Легко было ненавидеть некрасивую и беспомощную Зойку. И когда она стыдливо призналась в том, что беременна, — это было зимой, в сильные холода, — повод нашел подходящим:
— Уходи к отцу. Пустая будешь — посмотрим.
И она ушла. Ждать ребенка.
Тайком от Пашки приходила к Даниле, ухаживала за ним, прибирала избу. Слепой слышал, как внук злился:
— Родить надумала, паскуда… Ну, погоди…
С наступлением тепла Зойка перестала ходить на работу. От скуки и грустных раздумий тянуло ее к Даниле. Только слепой не упрекал ее, не жалел, а как-то легко убеждал в том, что, в конечном счете, все будет хорошо. Наверное, оттого она стала надеяться, что пересилит неприязнь к Пашке и вернется совсем — матерью и хозяйкой.
Она и варила немудрящую уху из стариковского улова.
Вернувшись с войны, отец Матвея невесть из чего соорудил на краю деревни землянку. Место выбрал высокое, веселое — деревню отсюда видно, как на ладони. Удобств особых не выдумывал: со временем собирался построить добротный дом. Был здоров, соскучился по работе, и быть бы дому вскорости… Но через год после рождения сына — а ведь рад был этому событию несказанно — неожиданно исчез. Соблазнила ли жизнь в других краях, виденных в войну, подался ли к другой, не позабыв щедрой ласки во время короткой стоянки в прифронтовой деревеньке, — никто не знал.
Не удержал и сын.
Так и вырос Матвей в жилище, которое, словно в отместку за свое временное назначение, стало единственным в его памяти. Евдокия, мать Матвея, ежегодно старательно обмазывала землянку, белила, обводя провалы окон яркой синькой.
А рядом примостились еще несколько вдовьих землянок. Не без надежды свили здесь гнезда еще совсем молодые женщины. Позднее с этого краю никто не строился. Зимой так занесет все снегом, что от жилья и следа не видно. Идет человек по белому пустырю и вдруг исчезнет, словно с головой провалится в сугроб. А подгулявшего мужика, которого хмель занесет к вдовьему поселению, далеко приметит любопытный глаз.
Зато весной здесь земля просыхает и прогревается рано: еще ручьи промерзают по ночам, еще непогода завьюжит хлестким снегом, а крыши землянок уже прорастают зеленью.
Мир для Матвея открывался ласковым привольем поднимавшегося к лесу выгона, нестройными порядками дворов внизу, жизнь в которых издали казалась таинственной, а заканчивался синими гребнями далеких лесов за рекой. И позднее, когда он стал шире, не стал прекрасней: велика прелесть детского ви́дения.
А время тянулось дремотно, порой совсем останавливалось, и тогда день продолжался бесконечно. Затеет Матвей с утра какую-нибудь игру, потом сходит на конный двор или увяжется за трактором, потом заглянет в землянку к тетке Ольге (из трубы тянет чем-то вкусным) и как должное получит горячую лепешку… Не перечесть всего, а оглянется — еще утро, весь день впереди. Но день не в тягость: длинные вечера в землянке при свете керосиновой лампы подавляли своей скукой. Хорошо, если топилась печь, на стенах играли отсветы ее пламени, шипели и потрескивали поленья — в тепле быстро настигала дремота.
Школа на первых порах запомнилась ему какими-то смутными огорчениями и радостями: опоздает к уроку и, робея, ходит по морозу, пока учительница не заметит его в окно, или спрячется под парту, потому что совершенно нельзя показать тетрадку, которую дома изжевал теленок. А то, бывало, читает учительница сказку, и он забудет обо всем, и надолго явь перемешается с удивительным вымыслом. В короткие минуты перед сном, когда он с закрытыми глазами лежал в постели, сказка оживала новыми событиями. Потом, в забытьи, его начинали преследовать с огромными ножами карточные короли, но он успевал забежать домой и закрыть на крючок дверь, или мать вела его по прекрасному городу, и он запомнит этот город на всю жизнь.
Жила по соседству еще одна вдовья надежда, а для Матвея в ту пору — просто необходимый человек, Васька Богаткин.