Оставалось только два дня до Рождества. В комнате Зельды на полу стояли в огромном горшке цветы, которые зовутся «Дыхание неба», на окнах висели праздничные гирлянды. На столе – ряд белых и цветных коробок в ленточках, бичевочках, рядом – карточки с именами тех, кому они предназначались. Еще четыре дня назад Зельда хлопотала здесь у стола, упаковывая подарки, но сегодня, рассеянно взглянув на коробки, подумала, что они никогда не будут отосланы. Она встала со своего места и подошла к окну, глядя на мокрую мостовую, коричневую от талого снега и грязи. Джон Чепмэн за ее спиною громко застонал, обхватив голову руками.
– Нет, не могу… не могу я этого! – сказал он жалобно.
– Вы должны, Джон.
– О, нет, нет, нет! Вы не знаете, о чем просите.
– Знаю. И вы не откажете мне, Джон. Вы всегда были мне другом, всегда поддерживали меня в трудные минуты. А теперь наступила самая трудная из всех. Помогите же мне!
– Но я не в силах понять, Зельда, как… как вы можете решиться на шаг, который принесет страшное горе стольким людям. Кроме того, вы… вы пускаете по ветру свою карьеру, всю свою жизнь.
– Мне ничего другого не остается. Впрочем, вы этого не понимаете и не поймете.
– Допустим, но вы ведь могли бы пригласить сиделку… двух, наконец! Есть столько людей…
Он вдруг остановился, и лицо его просияло надеждой.
– Знаете, что я сделаю? Я поеду вместо вас и не оставлю его, пока все не будет сделано так, как вы хотите, а потом вернусь и все вам доложу.
Она обернулась лицом к Джону и досадливо вздохнула.
– Я вам сотый раз повторяю, что делаю это не для Майкла, а для самой себя… О, будь он калекой или будь у него оспа или проказа, может быть, тогда вы меня поняли бы! – Она заломила руки. – Видит бог, я хотела бы его ненавидеть, хотела бы, чтобы самый вид его стал мне противен, – тогда все было бы легче. Тогда не возник бы вопрос, что руководит мною. Нет, Джон, я делаю это, чтобы найти самое себя и попытаться искупить свою вину… Неужели вы не видите, – у меня сердце разрывается на части! – вскрикнула она страстно. – Я покидаю все, что люблю и чем дорожу в этом мире: Тома, вас, вашу сестру, театр, даже Миранду!
Из спальни раздалось всхлипыванье. Зельда печально посмотрела на открытую дверь.
– Миранда меня любит, и я люблю ее тоже, и мне бы хотелось взять ее с собой. Но я не хочу, чтобы мне помогали. Я должна все сделать сама, своими руками. Я объяснила это Миранде, и она поняла. У меня скоплено несколько тысяч – шесть или семь, кажется. Нам хватит этого на некоторое время. Я сниму небольшой домик подле санатория и буду сама ухаживать за Майклом. А когда деньги кончатся – поищу работы. Я жажду этого, Джон, мне кажется, что только работа спасет меня от безумия и вернет мне самоуважение. Помните, я рассказывала, что отец мой был поваром и научил меня отлично стряпать. Я уверена, что сумею прокормить и себя, и Майкла, работая где-нибудь в отеле или ресторане.
Она отошла от окна и устало опустилась в кресло.
– О Джон, дорогой мой, хоть вы-то не делайте этот шаг для меня еще более трудным! Генри Мизерв приходил вчера вечером и уговаривал, уговаривал чуть не до рассвета! Я так устала! Он ушел, убедившись, что я навсегда ухожу со сцены. О, они обойдутся без меня. Лина Гильдебрандт – способная девушка. Но даже если, как утверждает Генри, «Горемыку» придется снять с репертуара – я ничего не могу поделать. Мне жаль Генри. Он был так великодушен, что не заикнулся об убытках и не будет заставлять меня играть до конца сезона… И вы тоже будьте великодушны, Джон!
– Вы слишком возбуждены и не сознаете, что творите.
– Нет, ничуть. Мое решение – результат размышлений многих лет, не только последних дней. Я была причиной несчастья всех, кто любил меня. Если я выйду за Тома, – будет несчастлив и он…
…Мой муж пришел ко мне за поддержкой – да, знаю, что вы хотите сказать, – ответила она, заметив движение на лице Джона, – он был необузданный, распущенный человек и был, может быть, достоин презрения. Но вчера… – лицо ее исказилось, – я ходила прощаться с ним в часовню. Его еще не успели положить в гроб… и он лежал на столе такой белый и тихий… Беспечный, любивший шутки и веселье, жизнерадостный Джордж, мой муж… Грешен он был относительно себя самого – и только! Да, он опустился, – что же из этого? Я знаю Джорджа, знаю, что ему нужна была я, чтобы взять себя в руки и подняться… А я не захотела. Я захлопнула дверцы кэба перед его носом – и он пошел в гостиницу и застрелился… Слишком поздно теперь… не помочь уж ему. Но другой, которому я нужна, еще жив – и он ждет моей помощи. Майкл может прожить много лет и снова стать счастливым, если я уеду с ним в Аризону, и буду заботиться о нем…
