Игрок, пьяница, мот, хвастливый буян, посредственный актеришка!.. Но она видела в нем сейчас только того, кого любила: капризного, скверного мальчика, порывистого, нежного, любящего, щедрого, которого любовь к ней могла подвигнуть на все… Она прижала к губам письмо, которое бессознательно мяла в руках. И тут вспомнила, что не прочла его еще. На измятом конверте надпись: «Моей жене». Разорвав его, она прочла при свете газа:
Теперь только хлынули слезы, крупные, прозрачные… Спазмы сжимали горло, не давали дышать. Зельда упала на скамью, комкая листок в руке.
– Он не должен умереть, не должен, не должен!
Дверь открылась – Зельда тут же поднялась. Какой-то мужчина в белой куртке, незнакомый ей.
– Все благополучно, миссис, он пришел в себя. Сейчас главное не дать ему уснуть.
Боль утихла на миг, но потом снова пронзила насквозь, и она с громким стоном опустилась на скамью.
Около одиннадцати вечера ее допустили к Джорджу. Он представлял собою зрелище трогательное, трагическое и смешное одновременно. Волосы – в диком беспорядке, лицо – мертвенно-бледное, глаза жутко чернели в впадинах. Грубая больничная рубаха не закрывала волосатых ног. Санитар сидел у кровати с мокрым полотенцем, и Зельда с содроганием поняла, что его задача – не давать Джорджу уснуть ни на секунду.
Джордж дико уставился на нее, но не видел ни протянутых рук, ни любви в ее затуманенном слезами взгляде. Потом отвел глаза и облизал сухие губы.
– Да что это? – сказал он слабым хриплым голосом. – Не дают покоя ни на миг!
Наутро она увезла его домой. Под любопытными взглядами прислуги провела по передней, поднялась с ним на том самом лифте, на котором недавно еще спускали вниз его неподвижное тело.
– Мы начнем жизнь сначала, – говорила Зельда. – Ты не знал, что у меня есть деньги…
– Каким образом? Откуда?
