Полутрактир, полуресторан, где они находились, был расположен на крутом уступе горы, над веселой теснотой крыш, пакгаузов, судов. То было излюбленное место живших в соседстве итальянцев, и от всего здесь веяло какой-то старомодной прелестью и уютом. Маленькая спальня, примыкавшая к балкону, была тесно уставлена старой мебелью деревенской работы. Кружевные занавески на окнах, образа, статуэтки Пресвятой Девы, безделушки, на стенах сушеные травы – все это создавало какую-то веселую домовитость. Вино и сласти подала им сюда Карлотта, старая итальянка, смуглое, изрытое морщинами лицо которой напоминало скорлупу ореха.
– Рад, что вам здесь нравится. Я этого и ожидал.
– Какая чудная картина! Отсюда видно все по ту сторону залива. Вот там мы были третьего дня?..
– Да. Этот день я никогда не забуду.
– А сегодняшний?
– Как вы можете спрашивать? Я так ждал его. Я тосковал по вас все эти дни, часы, каждую минуту.
Она долгим взглядом посмотрела на него и медленно опустила ресницы, когда он обнял ее. Губы Джерри нашли ее щеку, уголок рта…
– Зельда… я люблю… я обожаю вас.
– Правда?
– Вы знаете, что правда… Солнышко, я не могу жить без вас. Вы должны быть моей… я… вы понимаете… я хочу вас…
– Слушайте, Джерри. У меня к вам просьба.
– Я не могу больше… понимаете…
– Да слушайте же, прошу вас. Вы хотите, чтобы я была ласкова к вам, да?
– О дорогая!
– Хорошо, я приму это во внимание, но вы должны мне оказать услугу. Вы пытались мне делать подарки и я всегда отказывалась, так?
– Да.
– Ну, вот, а теперь я… мне нужны новые платья. Мне до смерти надоели те, что у меня, и хочется чего-нибудь нового. Лето близко, а мне нечего надеть.
– Вы хотите, чтобы я подарил вам что-нибудь красивое?
– Мне нужны деньги, Джерри. Может быть, вы…
– Милая! Конечно! Сколько вам надо?
– Не знаю, покажется это вам много или мало… мне нужно две сотни.
– Всего-то? Какая вы забавная! Я дам вам в десять раз больше, если вы скажете то слово, которого я жду…
– Нет, мне больше не надо. Двести. Я видела одну вещь, которая мне ужасно понравилась. Никогда мне ничего так не хотелось…
– Зельда! Я так рад, что могу… Я сию минуту выпишу вам чек.
Он достал из кармана вечное перо и чековую книжку и, готовясь писать, повернулся к Зельде.
– Я напишу на пятьсот, хорошо?
– Нет, нет, я не возьму столько.
– Ну, триста.
– Нет, Джерри, мне надо двести и ни цента больше.
Она смотрела, как он вписал цифру и подписался, потом взяла бумажку в руки и, еле дождавшись, пока обсохнут чернила, засунула ее поглубже в чулок.
Часы текли. Надо было играть взятую на себя роль, отвечать улыбкой на улыбку, взглядом на взгляд, покоряться горячим объятиям и поцелуям, кокетничать, дурманить, баюкать обещаниями, пока, наконец, она не очутилась на улице с драгоценной бумажкой в чулке и решением навсегда прекратить эти вольности. Она ненавидела себя, когда Джерри обнимал ее, когда она отвечала на его жадные взгляды, когда притворялась, что скоро согласится на то, чего он добивался.
– Ну, прощайте, Джерри, прощайте, милый. Спасибо за чек! Завтра увидимся, непременно. Проведем вместе день, а, может быть, скоро и вечер… До свиданья!
Автомобиль скрылся из виду, и она с тяжелым сердцем торопливо направилась в гостиницу. Там разменяла чек, уплатила по счету, и, сунув остальное в перчатку, пошла к человеку, купившему Бастера.
Комната миссис Кассиди походила на хозяйку: такая же обтрепанная, унылая и запущенная. Колченогая, ломаная мебель, вытертый до основания ковер, темнота, пыльный пол. Засаленные занавеси на высоких окнах, выходивших на какую-то свалку битых бутылок и пустых ящиков. Высокая стена напротив закрывала доступ солнцу.
Но Зельда была довольна. Купила керосинку, кастрюли и сковородки и готовилась стряпать для Джорджа и себя. Жизнь приобрела для нее новый интерес. Ее не пугала перспектива существования в таких условиях. Джордж в своем покаянном настроении был снова Джорджем прежних дней, когда только началась их дружба. С таким кротким и веселым товарищем было приятно проводить время. Помогать же ему, быть ему советчицей – еще приятнее. Она увлекалась этой новой ролью, строила планы, собирала деньги. Благодарность и смирение Джорджа трогали ее. Он старался шутками смешить ее до слез. Иногда, когда он сам веселился не меньше, чем она, Зельда глядела на него и думала: «Если бы ты был всегда таким, я могла бы любить тебя, любить по-настоящему».
Она не говорила этого вслух. К чему? Их тесная близость, дружеские беседы, то, как она вдруг начинала ерошить ему волосы или в порыве нежности прижимать к себе его большую голову, говорили красноречивее слов, что она все забыла и привязалась к нему сильнее прежнего.
И постоянной ее мыслью, сознательной или бессознательной было: «Я сказала, что искуплю вину перед ним, и искуплю!»
