Зельда позвонила у двери с дощечкой: «Людвиг Коппель, доктор». Открыла сморщенная старая мегера вроде Касси, с той только разницей, что у этой все было белое: белые волосы, белое, как мел, лицо, белые, хотя и сомнительной белизны, халат и юбка. Она производила жуткое впечатление. Оглядев посетительницу, она проводила ее в затхлую приемную.
Вся квартира пропахла какими-то тревожащими запахами, среди которых преобладал запах карболки.
Зельда начала нервничать. Руки у нее похолодели, ладони стали влажными, и она принялась тереть их друг о дружку. Губы дрожали все сильнее. Она уже жалела, зачем не сказала Джорджу, зачем не пришла с кем-нибудь… хотя бы с этой ужасной Касси, только бы не одна. Она было на цыпочках подошла к двери, чтобы убежать, но в эту минуту вошла старуха и повела ее в глубину квартиры.
Первый взгляд на доктора Коппеля не развеял страха. Это был крупный рыжий мужчина с огромными волосатыми руками. Зельда назвалась миссис Спрингер и сказала, что пришла от Касси. Доктор словно не замечал ее волнения, задал один-два вопроса и пошел впереди нее в свою операционную.
Когда все было кончено, старуха проводила измученную, близкую к обмороку Зельду в маленькую комнату, где на кровати с серым одеялом ей предстояло лежать час-другой. Затем принесла ее вещи, накрыла одеялом и вышла. А Зельда, оставшись одна, горько заплакала, зажимая рот руками.
Около четырех Зельда встала и приготовилась идти домой. Коппель похлопал ее по плечу и посоветовал взять извозчика, но она предпочла идти пешком, говоря, что чувствует себя хорошо. Однако по дороге ей раз или два делалось дурно, и она хваталась за все попадавшиеся предметы, боясь упасть. Она собиралась, как придет, рассказать Джорджу о том, что сделала. Теперь не было больше надобности скрывать, и ей, вероятно, понадобятся его заботы в первые дни. Выступления в «Обероне» окончились, предстояла неделя безработицы, а там – выступление в «Орфее»!
Никогда еще лестница в доме Касси не казалась ей такой крутой и бесконечной. Наконец, она добралась до двери, нажала ручку и вошла. Джордж сидел, нагнувшись вперед, опираясь локтями о колени и запустив пальцы в свои черные вихры. Когда Зельда вошла, он поднял голову и посмотрел на нее. Выражение его лица так потрясло молодую женщину, что она еле удержалась от крика. Он был так же мертвенно бледен, как в ту ночь после отравления. Зельда окликнула его, подошла, но он не шевельнулся и только смотрел на нее. Какая-то мучительная работа происходила в нем, это было видно по лицу.
Вдруг он вскочил, схватил ее за плечи, потащил, нет, почти понес к окну и повернул лицом к свету. Там он стал внимательно вглядываться в ее лицо, стиснув зубы и до боли сжимая ей руки.
– Да что такое, Джордж? Джордж? Что случилось?
Она торопливо соображала: Моррисон передумал, не подписал контракта?.. Джордж вдруг принялся ее трясти и острая боль резанула ее внутри.
– Говори! Правду говори! – прокричал он сквозь стиснутые зубы.
– Оставь меня, Джордж, ты делаешь мне больно! Я нездорова…
– Скажи правду! – повторил он.
– Да какую правду? – спросила Зельда слабеющим голосом. Голова у нее кружилась, черные пятна пошли перед глазами.
– Скажи… – начал он, но тут же грубо оттолкнул ее. Она упала. Не оборачиваясь, не видя этого, Джордж закрыл лицо руками.
– О бо-оже! – застонал он. – Я знаю и так, что это правда, знаю…
– Что знаешь? – переспросила Зельда с усилием.
Он снова кинулся к ней, поставил ее на колени, сорвал с нее шляпу, причем длинные шпильки больно оцарапали ей кожу.
– Сколько их было до меня? Кирк, Бойльстон – еще кто? Отвечай, проклятая шлюха, отвечай, пока я не убил тебя!
Первой мыслью Зельды было, что это – дело рук Джерри. Первым чувством – острая жалость к мужу, который свирепо тряс ее за плечи, причиняя сильную боль.
