Хорошо ли она поступила? Не будет ли когда-нибудь горько каяться, что согласилась поддерживать дружеские отношения с Томом? В последующие недели отношения эти быстро приобрели оттенок интимности, и Зельду мучили опасения и сомнения.
Она предполагала, что будет встречаться с Томом изредка, будет с ним любезна – и только. Но это было невозможно. Невозможно из-за пьесы Тома, которая к ее удивлению оказалась замечательным произведением. При всей неопытности Зельды и литературной ее необразованности она чутьем угадала ее достоинства. Когда однажды вечером в гостиной матери Том прочитал черновой набросок, Зельда долго сидела неподвижно, охваченная волнением.
– У меня давно мелькала эта идея, – сказал ей Том. – А когда я смотрел на вас в роли «Дженни», то почувствовал, что идея эта стала конкретным образом. В моей пьесе будут смешиваться правдивая история жизни героини и ее мечты. И в конце зрители уже не будут знать, что – действительность, а что – фантазия, и дойдут до того, что не захотят узнать. Я надеюсь, мне удастся добиться этого.
– Том, Том! – вскричала Зельда, – Генри Мизерв продаст душу дьяволу за такую пьесу! Я – невежда, но и я чувствую – это нечто потрясающее.
Молодой драматург просиял.
– Не знаю, возьмет Мизерв мою пьесу или нет, но никто кроме вас не будет играть героиню, Зельда! Обещайте мне это – иначе я и кончать не стану…
– Да, обещаю, Том, милый! Господи, да я готова проползти на коленях весь Бродвей, чтобы получить такую роль. Только бы мне суметь сыграть ее как следует! Только бы суметь!
– Суметь? Но ведь это написано для вас, о вас, это вы меня вдохновили…
Так было положено начало их близости, которая все росла и росла, понемногу, незаметно…
К Рождеству – письмо с целым снопом «американских красавиц» от сына и букет от матери. Через неделю – случайно или намеренно – Том оказался у театра, когда она выходила, и с триумфом сообщил ей, что первый акт окончательно готов. Под Новый год Мизервы устроили ужин после спектакля, и Зельде обязательно надо было быть на этом ужине. В провожатые она могла выбрать Ральфа Мартингэйла или молодого англичанина, исполнявшего небольшую роль в «Дженни», или Тома Харни. Она предпочла Тома. Она знала, что Норман Кэйрус будет на этом вечере, что он будет пить слишком много и приставать к ней с любезностями. Если она приедет с Томом, этого не произойдет. Так Том оказался на вечере у Мизервов и очаровал всех, а пуще всего – Оливию. Она завлекла его в уголок и, задавая вопросы самого интимного свойства, изучала его лицо из-под опущенных век, а перед глазами Тома все время плавно двигались белые обнаженные руки со звенящими браслетами.
– Божественный юноша! – шептала Оливия Зельде. – Адонис! Привезите его как-нибудь ко мне!..
Генри был тоже очень любезен с Томом. Зельда сказала, представляя его:
– Это – автор моей будущей пьесы, мистер Мизерв, – и Генри ответил с самой обаятельной из своих улыбок:
– В таком случае надеюсь, что я – ее режиссер!
Вскоре после этого вечера Зельда обедала у Харни вместе с Джоном. Потом – уже без Джона – наверху, в комнатах Тома слушала чтение второго акта «Горемыки». Он показался ей даже сильнее первого. Она уже воображала, как играет в нем, и волновалась чуть не до слез. Казалось, какой-то огонь сжигал их обоих в тот вечер, – то был огонь творчества. Зельда не замечала, что все время бегает по комнате, к тому же она совершенно забыла о недавнем решении сохранять барьер между собой и Томом. Том в эти минуты был ей так мил и близок!
– Безумие! – говорила она себе через час, сидя в своей комнате. – Ты не имеешь права быть так нежна с ним! У этой дружбы, как у всякой дружбы с мужчиной, может быть только один конец… К чему тратить время понапрасну? К чему снова мучиться из-за мужчины? Ты начинаешь слишком тепло к нему относиться, ты не сможешь ни лукавить с ним, ни причинить ему боль. Что же будет?
Но, засыпая в этот вечер, она думала не о себе, и не о Томе, она думала о его произведении.
– Что за пьеса! Что за пьеса! Только бы он, боже упаси, не испортил конец!
Том, по-видимому, пьесы не «испортил». Оставалось написать лишь заключительную сцену. И тут произошла заминка. Том был в отчаянии, собирался даже отдать все написанное какому-нибудь более опытному драматургу, но Зельда запротестовала. Ей казалось это чуть ли не святотатством. «Горемыка» была их общим детищем, да, немножко и ее, не только Тома! Она уже мысленно перевоплощалась в эту новую роль, хотя и продолжала выступать в «Дженни» каждый вечер. Ее мысли часто теперь возвращались к палате № 35, к старым ведьмам, которых она там видела. Внешностью она должна будет напоминать одну из них… Она уже до мелочей обдумала костюм и даже грим.
