Какое-то время она стояла и просто слушала по-прежнему с серьезным выражением на лице. Только за несколько мгновений до того, как она заговорила, я вдруг обратил внимание на едва заметную улыбку, вызванную не радостью, а скорее местью, удовольствием. За годы поцелуев, взглядов и ревности я научился распознавать каждое движение, каждый взгляд, каждую улыбку на ее лице.
– Ну и ладно, одним меньше, – ответила Реби разъяренно, обиженно, даже вызывающе.
Я уменьшил громкость телевизора, подошел к ней, пытаясь хоть как-то разобраться в разговоре, который не понимал.
– А я почему должна идти, мам? Ты же знаешь, мне все равно. Я его столько лет живым не видела, так смысл смотреть на него сейчас в гробу?
По ходу разговора ярость ее слов постепенно угасала в споре, который, казалось, начал уходить куда-то в сторону. Под натиском матери отказы Реби теряли свою силу.
– НЕТ, НЕТ, Нет, Нет, нет, ну нет, н… – и, наконец, она просто кивнула головой.
Реби смолкла, ее мать победила.
– Хорошо, посмотрю, что смогу сделать… целый день потерять из-за этого… и потом Карлито, надо понять, с кем его оставить. Не знаю, посмотрим, завтра скажу.
И Реби повесила трубку. Реби или не уступает ничего, или уступает все сразу.
Она вернулась на свое место. Я прибавил громкость у телевизора в ожидании, когда она заговорит. Она взяла вилку в руки и продолжила есть. Перед лицом очередного ужина, проведенного в полном молчании, я решил первым задать вопрос.
– Реби, что-то случилось?
– …
– Что хотела твоя мама? Почему ты с ней так резко? – и тут же понял, что ошибся с определением.
– Резко?! – крикнула она, но тотчас замолчала.
Она посмотрела на меня, вздохнув, положила вилку на стол и начала мирные переговоры.
– Знаешь, кто умер? – спросила она меня, не ожидая взамен ответа или догадок. – Чертов дядя Рохелио! – взорвалась она, словно взбесившись.
– Рохелио? Брат твоей мамы?
– Именно он, козел, – ответила Реби, схватив в руки вилку с намерением воткнуть ее в стол.
Рохелио, дядя Реби со стороны матери, был человеком, который прекрасно ладил со всей семьей. Той самой семьей, которая в полном составе, особенно Реби, не хотела ничего даже слышать о нем.
Мне довелось встретиться с ним только один раз: около трех лет назад, когда он был уже вдовцом, в канун Рождества в доме родителей Реби. Как и подобает, он принес в тот день три бутылки вина, две из которых прикончил сам в течение первого часа.
Рохелио был нормальным и адекватным человеком, пока ему в рот не попадал алкоголь, толкающий его к проявлению насилия и жестокости. Эта жестокость преследовала его супругу на протяжении всей ее жизни. Побои начались, едва они стали жить вместе. В стенах своего дома Рохелио нашел место, где мог дать волю своему гневу, не будучи пойманным за руку. Она же попала в клетку, из которой не знала, как выбраться. Первые годы за жестокостью незамедлительно следовали извинения с его стороны и смиренное прощение с ее. Позже она привыкла терпеть удары, побои и оскорбления, которые научилась маскировать перманентным макияжем, водолазкой летом и солнцезащитными очками зимой.
Однако жестокость с каждым годом только усиливалась, что трудно было скрыть в маленьком провинциальном городке. В конечном итоге все прекрасно все поняли, но предпочли делать вид, что ничего не замечают.
Однажды наступил день, когда макияж ее не спас. Как-то холодным субботним вечером Рохелио пришел домой слишком пьяным, и в уединении спальни она оказала ему слишком сильное сопротивление. Среди криков, угроз и ударов пряжка ремня, который он использовал как кнут, попала в глаз Сусанны: сухой крик в ночи, руки, закрывающие лицо, и нить крови, скользящая по щеке, тут же завершили спор. В ту ночь Сусанна выбежала из дома, зовя на помощь в кромешной темноте. В результате она оказалась на больничной койке и ослепла на один глаз.
У Сусанны и Рохелио был только один сын. Он вложил в него свое семя, она дала ему все остальное: ласку, любовь, воспитание и повязку на глаза, чтобы он не видел происходящее.
Рохелио работал от рассвета до заката, но денег в дом почти не приносил. Он оставлял их в местных барах, за игрой в карты, в игровых автоматах с яркими огнями, в домах с яркими огнями…
Сусанне приходилось искать дополнительный заработок, работать в чужих домах до тех пор, пока она не начала болеть, и болеть сильно…
После пяти дней, проведенных в больнице, в течение которых сын не отходил от матери, а муж так и не осмелился появиться ни разу, Сусанна переехала жить к сыну.
Но было слишком поздно. Сын забрал мать живой внешне и мертвой внутри. Она продержалась всего три недели и умерла в возрасте сорока восьми лет. Умерла прямо на руках у сына холодной январской ночью.
