Я не виню ее. Виноваты были целиком и полностью они: он и Он, оба. Один – потому что считал, будто знает, что думает Он. Другой – потому что никогда не был рядом, никогда ничего не говорил, никогда даже не приходил посмотреть, как тут всем живется. Виноваты были они, а не Реби. Они были безответственными. Реби – просто расстроенной.
Священник углубился в христианские обобщения, не понимая, не зная, не поинтересовавшись о том, кто лежал перед ним в гробу. После прочтения нескольких цитат из Евангелия пришла череда фраз, которые привели к катастрофе.
– …он умер и воскрес за нас, мы уповаем на Тебя, Господи… на Иисуса Христа, Господа нашего. Не бойся, Рохелио, Христос умер за тебя, и в Его Воскресении ты был спасен. Господь защищал тебя при жизни, вот почему… Молимся… Тебе, Отче, мы вверяем душу брата нашего Рохелио с твердой надеждой на то… Мы благодарим тебя за все дары, которыми Ты одарил его на протяжении жизни… Но Господь не сказал последнего слова. Наоборот, его последними словами были не «умер», а «живи, живи вечно!» Смерть – это всего лишь прощание с бренной жизнью. Он ждет нашего брата Рохелио с распростертыми объятиями, чтобы он продолжил там, в Раю, счастливую жизнь вместе со своей семьей, женой и друзьями.
– Нет, только не вместе с его женой!
Вся церковь погрузилась в тяжелое молчание. Все вокруг смолкло. Смолкли церковные лавки, деревянные статуи ангелов, золотые украшения. Смолкли цветные витражи только для того, чтобы услышать Реби, вскочившую с места и начавшую, как вулкан, выплескивать наружу все, что так долго копилось внутри:
– Этот человек, о котором вы тут говорите, был не более чем уродом, жестоко избивавшим мою тетю! Моя тетя умерла и была похоронена с одним глазом только потому, что второй он выбил ей пряжкой от своего ремня! Этот человек потратил всю свою жизнь на алкоголь, сигареты и шлюх, после которых он возвращался домой и начинал издеваться над своей женой. Вы знали об этом? – она остановилась, и голос ее раскатистым эхом сотряс стены церкви: – «Вы знали об этом? Вы знали об этом? Вы знали?..»
Несколько секунд, которые мне хотелось растянуть как можно дольше, никто ничего не говорил: дети перестали плакать, старики не осмеливались кашлять, мне даже показалось, что статуя Христа смущенно опустила голову…
Все уставились на нас, кроме, пожалуй, священника, который стоял и смотрел в пол, желая провалиться под него.
– Это его там ваш Бог примет с распростертыми объятиями? – угрожающе спросила она священника. – Ну тогда передайте им, чтобы ни один, ни второй не приближались к моей тете!
На этом она успокоилась, и все закончилось.
Она опустила голову, схватила меня за руку, и мы направились в сторону выхода.
Последние слова все еще звучали под сводами церкви, пока мы выходили на улицу.
Мы вырвались из оков одного из самых темных молчаний в нашей жизни, оставив после себя церковь, переполненную ошеломленными людьми, священника, не знавшего, что сказать, и целую деревню, которой теперь было о чем поговорить.
Мы сели в машину и поехали домой. Едва мы выехали за пределы деревни, Реби взорвалась – она рыдала так сильно, как я никогда еще не видел. Дрожа от нервов, как девочка, она цеплялась за собственную печаль. Из ее глаз хлынули тысячи слез – слез победы, печали, ярости и отчаяния, которые вместе с тем душили ее.
Я остановил машину на обочине объездной дороги.
Она подняла голову, посмотрела на меня утопающими в слезах глазами, а потом обняла так, как редко когда обнимала. Там, в моих объятиях, она снова превратилась в девочку, с которой я познакомился много лет назад. Я гладил ее волосы, целовал ее шею, мы крепко сжимали друг друга. Я ощутил ее тело в своих объятиях, я почувствовал ее руки на своем теле. Мы снова прониклись той любовью друг к другу, которой давно уже не чувствовали.
Мы возвращались в полной тишине.
Реби, полностью измотанная, заснула через несколько минут.
Моя рука гладила ее руку, тоже заснувшую. Я почувствовал биение ее сердца в моей груди, ее боль была в моих глазах. И, несмотря на то что я находился совсем рядом, я был где-то очень далеко.
Сколько времени пройдет, прежде чем я потеряю ее окончательно?
По пути домой мне все казалось таким простым. Это был один из тех оптимистичных моментов, когда все выглядит правдоподобным, легкодостижимым. Бросить все и уйти, начать с нуля, а не пытаться залатать жизнь, которая не работает. Мы справились с другими кризисами. Но что делать, если равнодушие пытается захватить все вокруг, когда нет никаких причин для этой отчужденности?
– Я люблю тебя, – сказал я ей, пока вел машину.
Включил радио, и в течение следующих двух часов мне было совсем не с кем поговорить.
Вдалеке показались мигающие проблесковые маячки: десятки огней предупреждали о задержке движения.
Две машины, теперь больше похожие на одну, наехали друг на друга. Я медленно проехал мимо, вглядываясь, уколотый болезненным любопытством, и испытывая облегчение, что это был не я.
