Когда в тот день он вернулся домой, он нашел ее лежащей на диване, слишком уставшей и не желающей вставать. Он сел рядом, положил ее голову себе на колени. Они просидели так несколько часов подряд, вспоминая каждый момент, когда они были счастливы. В ту ночь не было ни одного упрека: он не осмеливался упрекнуть ее в том, что она не бросила его раньше, она не осмеливалась сказать ему, что уже давным-давно рассчитывала на его помощь. Держась за руки, глядя друг на друга со слезами на глазах, они провели вместе всю ночь, испытывая бесконечную любовь друг к другу, которую только могут испытывать мать и сын перед тем, как попрощаться навсегда.
Ранним утром, когда они оба спали, Сусанна умерла. Умерла, потому что была мертва уже много лет. Умерла, потому что приняла слишком много побоев. Умерла измученной, умерла опечаленной, но в то же время счастливой. Она ушла тихо, не боясь снова быть избитой, оскорбленной. Она умерла, не боясь ничего, потому что была рядом с тем, кого любила больше жизни.
Сын оставался сидеть рядом с ней на диване, пока не рассвело. Плача над ее головой, держа ее сложенные вместе руки, целуя каждую морщинку на ее лице.
После похорон, на которых Рохелио не присутствовал, – никто его не пустил – двоюродный брат Реби исчез. Больше о нем не слышали. Говорят, он уехал во Францию, чтобы там постараться забыть о том, что у него есть отец.
Рохелио, в свою очередь, остался жить в своем доме, выживая на крохотную пенсию и на то, что ему еще подавали в местных барах. Он посвятил свою жизнь попрошайничеству, подворовывал, когда мог, обманывал, кого мог. Последние годы своего бесцельного существования и вовсе провел на улицах, слоняясь повсюду пьяным.
В ту самую пятницу, когда раздался телефонный звонок, Рохелио сбила машина. Он бродил с бутылкой вина в руке по дороге на окраине деревни. Его сбили на повороте прямо перед кладбищем. Удар был такой силы, что он скончался на месте, не приходя в сознание, без боли и страданий. Справедливость так и не восторжествовала.
Похороны и поминки были назначены на следующий день, на субботу.
Семья Реби, в отличие от нее, всегда стремилась соблюсти приличия. Так что, хотя ее дядя был убийцей и не заслуживал ничего достойного, его все-таки нужно было похоронить по всем правилам и формам. Реби уступила, и на следующий день мы отправились в деревню.
Я даже представить себе не мог, что произойдет то, что произошло. Я никогда в жизни не видел Реби такой. Никогда.
Автобус прибыл на конечную остановку.
Выхожу в незнакомом мне городе: новые улицы, новые люди, новые пейзажи. Совершенно новая жизнь.
Холод заставляет все мое тело сжаться и сцепить руки.
Я сажусь на маленькую деревянную скамейку и достаю из рюкзака карту. До моего следующего пункта назначения около трех часов. Я решаю пройти их пешком.
Три часа, и я выберусь.
Три часа, в течение которых я постараюсь не думать о прошлом.
Но это невозможно, я снова вспоминаю…
Суббота, 6 апреля 2002
Реби позвонила на работу и объяснила ситуацию. Под обещание, что она отработает часы, ей дали выходной.
После завтрака мы взяли все необходимое, чтобы добраться, провести на месте нужное количество времени и уехать. Оставив Карлито с родителями, мы отправились в путь по автостраде. Через два с половиной часа мы свернули на второстепенную дорогу, ведущую прямо в деревню: в маленькую деревню, где все друг друга знают и где приезжающие на выходные люди – главная достопримечательность. Это была одна из тех деревень, где погребение считается целым событием.
Было всего одиннадцать утра, когда мы добрались. Мы припарковались вдали от дома, под воротами которого непривычно развернулся целый парк автомобилей – свежевымытых, блестящих, готовых похвастаться жизнью перед остальными.
Там были все родственники Реби в полном составе. Родственники, которых вы едва знаете и которых видите только тогда, когда кто-то рождается, женится или умирает: люди свадеб и захоронений.
Там были две тети Реби, бабушка, еще живая, но лишенная всякого интереса к жизни, которая сидела у гроба, не понимая, что происходит. Была сестра Реби, ее младший брат, племянники…
Были и друзья семьи, стоящие в сторонке со слезами на глазах, взявшие на себя роль плакальщиц. Со слезами, совсем не похожими на те, что проливала Сусанна, когда муж, держа ее за руки, хлестал ее ремнем по лицу или по спине, пока она не упадет на пол.
После всех соблюденных формальностей, после всех высказанных соболезнований, грустных выражений лиц и потрясений, охвативших старух оттого, что траур с каждым днем становится все меньше похож на траур, настал тот неловкий момент, когда, как это принято в деревне, нужно было решить, кто же понесет гроб до церкви на плечах.
Я окинул взглядом толпу и пришел в уныние от увиденного: средний возраст большинства мужчин – женщин по традиции всегда исключали – составлял около шестидесяти лет. Было человека четыре, которым можно было дать на вид лет по пятьдесят. И среди всего этого стоял я, предвкушая худшее.
– Простите, молодой человек, – услышал я позади себя.
