Теперь я знаю, что эти слова были слишком личными. Они шли не от головы, и даже не от сердца, они вырвались из самых глубин ее души. И каждая фраза, пробившаяся наружу, была обескровлена, испещрена язвами чувства вины. Но она не сказала этого, или, возможно, сказала, сама того не поняв.
Это было признание. У Сары не было никого. У нее не было семьи, к которой можно было бы обратиться: все жили слишком далеко. У нее почти не было друзей, поскольку сын занимал все ее время. Саре нужно было жить, ей нужны были ощущения, которые необходимы всем, ей нужно было то же, что и всем, о чем не говорят. И в этот момент я оказался самым близким для нее человеком, тем, кто уже давно знал историю ее жизни.
– Бывают моменты, в которых… когда… мне так одиноко, – попыталась объяснить она, – так одиноко, что внутри меня все разбивается на мелкие осколки. Мне всего тридцать два года, а я ощущаю себя одинокой, и каждый день, когда я возвращаюсь домой, его стены сводят меня с ума. Одиночество, ты знаешь, что такое полное одиночество? – спросила Сара, снова начав всхлипывать.
Я молчал.
– Бывают дни, и их больше всего, когда я просто выхожу из четырех стен моего дома, чтобы запереть себя в четырех стенах офиса, а затем снова возвращаюсь в четыре стены дома. И знаешь, кто меня там ждет? Никто. Только одиночество. Быть одной, потому что нравится быть одной, не имеет ничего общего с тем, чтобы быть одинокой. Одиночества не желает себе никто. Уже много лет у меня никого нет… никого. Конечно, у меня были короткие отношения из числа тех, что удовлетворяют основные потребности, которые длились несколько дней, а то и часов. Пустые отношения, где все заканчивается, как только они узнают о существовании Дани, где все даже не начинается. Пять лет я только и слышу фразы: «Я тебе перезвоню», «Увидимся», «Ну у меня есть твой телефон». Но никто не перезванивает, и я ни с кем не вижусь, потому что знаю, что не давала никому свой номер. Отношения, которые длятся ровно до тех пор, пока они не находят то, что ищут. Но я ищу что-то большее. Я ищу возможность поговорить, знать, что завтра, на следующий день и даже через день кто-то будет ждать меня дома. Кто-то, кому будет интересно, что произошло со мной за день, с кем я смогу разговаривать, как сейчас с тобой. Я не ищу кого-то конкретного: ни идеального, ни красивого, ни высокого, ни темноволосого, ни блондина. Я просто ищу того, кто не испугается, когда узнает, что у меня есть ребенок, который нуждается во мне не меньше, чем я сама нуждаюсь в этом ком-то.
Сара продолжала говорить, и на мгновение мне показалось, что она даже забыла о моем присутствии. Находясь будто в трансе, она сказала то, что не должна была говорить, по крайней мере, мне.
– Я уже несколько недель встречаюсь с человеком, которого интересует только секс, не более того. Только на этот раз все по-другому. Только секс, но все равно мне страшно, потому что я боюсь ошибиться даже в этом. Секс – это, конечно, прекрасно, но как же я? Я знаю, что мне не следует продолжать подобные отношения, но это так… это так сложно объяснить, и еще сложнее понять…
«Все по-другому» – это были ключевые слова, которые я не смог разглядеть, не смог вовремя разгадать. Этот нюанс помог бы мне в тот день избежать катастрофы. По-другому. Да, но в чем именно по-другому? Что было по-другому именно для нее? Это было так призрачно, так невнятно, что я не смог вовремя понять, и теперь мне безумно стыдно.
– Только секс, – продолжала она, – только для того, чтобы удовлетворить естественные потребности. Я знаю, что это неправильно. Но какая разница? Какая разница, когда тебя некому наказать за это? Какая вообще теперь разница?
Сара умолкла и посмотрела на меня так, будто очнулась после долгого сна.
Она посмотрела на меня с удивлением, как-то странно, но, прежде всего, если что-то и было в этом взгляде, так это чувство глубокого сожаления. Она слишком много сказала, она слишком сильно открыла свою душу. Она говорила со мной так, как могла бы говорить только со своим дневником. На последних словах она забыла, что я был рядом. Она позволила вырваться наружу словам, которые должны были навсегда остаться где-то глубоко внутри.
И перед этим взглядом я чувствовал себя опустошенным, потерянным. Я не смог разглядеть всех скрытых смыслов в том, что она рассказывала мне, сама того не желая. Все, что хотела сказать, так и не сказав. Второй раз в моей жизни, в ее жизни, я не знал, как ей помочь.
Этот разговор не объединил, а разлучил нас. В тот день оборвалась наша дружба, оборвалась та связь, которая установилась однажды ночью, когда она мне поведала о потере своих двух Мигелей.
Никто не способен, настолько обнажив свою душу, продолжать идти вперед, будто ничего не было. С того дня началось наше отчуждение. Мы избегали друг друга, мы расставались, оставаясь друзьями, но теперь все было по-другому.
Она – своим признанием, я – своим нежеланием ее вовремя остановить, мы только что разорвали нашу дружбу, деликатно, мягко, без гнева и упреков.
– Мне нужно идти, – сказала она тихо.
