Войдя в темноту тишины, я отыскал свою кровать. Лег в нее и сразу погрузился в интимную близость сна незнакомых мне людей. Я подглядывал за их снами без их согласия. Я видел их тревоги по тому, как они ворочались в кроватях, я чувствовал их усталость, из-за которой они бесшумно спали, я слышал их бессмысленные монологи. Я слушал их, пока тоже не провалился в забытье, разделив со всеми свои ночные тайны, о которых раньше знала только Реби.
Понедельник, 29 апреля 2002, 7:20
Опять проснулся в растерянности, опять в незнакомом месте.
Позавтракал перед камином: кофе с молоком.
Я положил сахар. Одна ложечка, вторая… и третья была не моя. Эта третья ложечка сахара, которую я так и не осмелился положить в чашку, напомнила мне обо всем. Я вернул ее обратно в сахарницу.
Просто не могу. Слишком много любви осталось внутри.
– Я люблю тебя… до сих пор, – прошептал я, глядя на чашку, которая меня вовсе не слушала.
Я сидел и ждал, пока остальные жизни снова отправятся в путь.
В гордом одиночестве снова натянул замерзшие ботинки. Взял свой рюкзак и вышел на улицу.
Через четыре шага стал обвинять во всем вчерашний подъем – сильная боль сковала все тело, сознание. Я сел рядом с деревом.
И стал ждать, торопиться все равно было некуда.
Затем снова отправился в путь. Постепенно ноги начали слушаться меня.
Маршрут в тот день был намного приятнее. Выбранный мной темп движения был более размеренным, неторопливым.
Через три часа вода окружала меня со всех сторон, и там, в глуши, я остановился, чтобы поесть.
Сидя на земле под открытым небом посреди жизни, я вспомнил про Карлито. Я представлял, как он бегает сейчас вокруг меня свободный, а не запертый в парке среди машин и зданий. Я вспомнил Реби и представил ее рядом: как мы вместе едим, как целуемся, забыв о бутербродах, как мы прикасаемся пальцами, на которых еще нет колец, как прикасаемся языками, в которых еще нет яда.
Сидя там, в одиночестве, я любил ее так, как не любил никогда, пока мы были вместе, пока еще была надежда, пока еще не было третьего.
Я снова двинулся в путь.
Шел. Вспоминал. Плакал.
Хотел сжать в объятиях Карлито.
Я шел вперед, чтобы забыть, и забыл, что шел.
Добравшись до небольшого холма, я поднялся на него и уже оттуда посмотрел вниз: прекрасное озеро разлилось по всей долине. Дорога извивалась между ручьями, подбираясь к самой воде.
Пока я спускался вниз, издалека увидел на другом конце озера человека, сидящего на камне. В стороне от дороги. В полном одиночестве. Я стал приближаться.
Через несколько минут я узнал в нем того, кого считал своим палачом: седовласый мужчина сидел, поджав ноги, на огромном камне. Это было идеальное место: никого вокруг, необъятность тишины защищала от любого шума, наверное, я мог бы даже броситься в озеро.
Остановившись, я задумался.
Вспомнил о небольшом красном рюкзаке, с которым он не расставался ни на секунду: пистолет.
Я испугался.
Когда человек напуган, когда он сделал то, чего не должен был делать, разум предает: он пробуждает совесть.
Я продолжил идти.
Подошел ближе. Нас разделяло лишь озеро. Я шел прямо перед ним, ожидая с минуты на минуту выстрела, но мужчина даже не пошевелился. Я прошел быстро, нервничая. Но ничего не услышал.
Не было пистолета, не было мести, не было ничего. Но что тогда лежало в этом красном рюкзаке? Я спрятался и стал шпионить за ним.
Прошло полчаса, фигура сидела неподвижно. Я понимал, что задерживаюсь, что мы оба рискуем встретить ночь прямо здесь, в горах. Тем не менее я ждал.
Он пошевелился. Открыл рюкзак и достал небольшой сверток. Мне показалось, что внутри что-то типа термоса или фляги.
Несколько мгновений он держал это в руках. Обнимал. Целовал и прижимался к свертку щекой.
Я ничего не понимал и просто смотрел.
К моему изумлению, заставившему даже встать в полный рост, он вдруг направился с этим свертком прямиком в озеро. В одежде он зашел по колено в воду и застыл посреди молчаливого водоема, в сумерках тихого дня. Он подождал, пока солнце спрячется и больше не сможет его видеть. Открыл сверток и несколькими резкими движениями вытряхнул его содержимое в воду.
День практически скрылся за горами, а мужчина так и стоял в озере.
Затем он вышел, снова сел на камень и, как я понял, тихонько заплакал. Пистолета у него точно не было. Я подумал, что он, как и я накануне, был готов сдаться. Но рядом не было Пеппи, способной ему помочь. Я мог бы уйти, но не смог сбежать, не обняв человека, который, как и я, казалось, сбился с пути.
Я снова обогнул озеро. Он увидел меня, но не сдвинулся с места.
Поравнявшись с ним, я сел рядом на камень. Он даже не дрогнул. Я снова почувствовал страх.
– Добрый день! – тихо сказал я, не желая его напугать, не желая напугать нас обоих.
– Добрый день! – ответил мне хрупкий, как у ребенка, голос.
– Вы в порядке? Вам что-нибудь нужно? – спросил я.
Молчание в ответ, слезы в довершение: он начал плакать.
Он погрузился в страшную боль, более сильную, чем моя. На мгновение мне показалось, что если она сейчас вдруг предстанет перед его глазами, то ослепит его.
